Читать книгу - "Лучший травник СССР 4 - Сергей Александрович Богдашов"

Вместе мы — сила. А по отдельности нас могут раздавить. Или просто не заметить.

Он кивнул. Медленно, но уверенно.

— Хорошо. Я согласен. Давайте работать.

Мы просидели вместе до вечера. Я пересказывал ему свои наблюдения, он задавал вопросы — точные, иногда неожиданные. К ночи у нас был черновик. Ещё через неделю — чистовой вариант. Доклад на сорока страницах, с приложениями, с графиками, с расчётами. Пётр Аркадьевич даже умудрился где-то раздобыть данные по распространению энцефалита за последние пять лет. И на их фоне наши цифры выглядели впечатляюще.

Доклад мы отправили в Академию Наук через Дроздова. Тот передал его по своим каналам — не напрямую, а через третьи руки, чтобы это не выглядело как лоббирование.

Как по мне — излишнее чистоплюйство. Дело-то полезное и архинужное делаем!

Глава 21

Научный консультант

Ким Дон Су прислал фотографии. Дети улыбаются. Один мальчик держит рисунок: солнце и человек в белом халате. Корявыми буквами подпись: «Доктору Саше».

Одно это уже стоит, чтобы понять — всё было не зря. Пришлось писать ответ. Обещать, что приеду, не стал, но на такую возможность намекнул. Если в ответ приглашение придёт, то мальчонка шустрый оказался. Как бы не коллега Дроздова и примерно в том же звании.

Частенько, уже засыпая, я сквозь сон досадовал — вот обучаю я тех же кубинцев, а своих, русских, нет. Казалось бы, в чём прикол?

Как ни странно, в законодательстве. В СССР нет безработных. Зато есть статья двести девять в УК РСФСР про тунеядство. *

* В 1970 году тунеядство стало уголовным преступлением — статья 209.1 УК РСФСР. Можно было лишиться свободы на срок до одного года, а при повторном нарушении — до двух лет.

Поэт, лауреат Нобелевской премии Иосиф Бродский был арестован по делу о тунеядстве и получил пять лет принудительных работ! На один год был осуждён за тунеядство актёр Николай Годовиков, известный по роли красноармейца Петрухи в фильме «Белое солнце пустыни».

Соответственно возникает вопрос — кого я смогу брать в ученики?

У кубинцев с этим проблем нет, а вот у наших очень могут и возникнуть, особенно под надзором и пристальным взглядом со стороны.

Пока я ничего с этим сделать не могу. Более того. Мне сверху посоветовали — лечь на дно и не особо выделяться. А мне два раза и намекать не надо. Своих дел невпроворот.

Утром Воланд взвыл. И взвыл серьёзно, срывая вой в рык. Он рвался за ограду, но прежде я успел одеться и подхватить карабин.

— Один пойду, — уже на бегу крикнул я Василию, который высунулся на крыльцо своего дома.

Воланд — это вам не пустолайка. У него каждый звук что-то особенное отображает, надо лишь научиться его понимать. Но такого он раньше никогда не исполнял.

Бежали мы километров семь — восемь. Режим обычного марш — броска. Особо по сторонам я не глазел. Мои лишь глаза, а всё остальное — на собаке. Она раньше меня и услышит и унюхает любую опасность, о чём тут же даст мне знать.

Вскоре я уже начал догадываться, куда мы торопимся, перемежая дороги покосов звериными тропами.

Весьма неплохой солончак и кормушки получились ещё в прошлом сезоне. Выбирал место для их установки не просто по наитию, с Сорокой посоветовался и не зря. Вышло удачно. К нему-то мы и спешим.

И когда мы на поляну выскочили, в ноздри шибанул запах тухлятины.

Две косули. Молодые, годовалые. Одна лежала прямо у кормушки, вторая — метрах в пяти, у солонца. Обе — с простреленными боками. Не охотничьи выстрелы. Охотник бьёт в шею или в сердце, чтобы забрать мясо. А тут — в бок, навылет, и бросили. Даже не подошли к ним и не забрали.

Я присел на корточки. Кровь запеклась, туши раздулись — лежат дня три, не меньше. И мухи. Тучи мух. Воланд стоял рядом, близко не подходил, но и не отступал. Ждал команду.

— Понятно, — сказал я вслух. — Это не охота. Это послание.

Ратибор отозвался сразу, будто ждал:

— «Ты знаешь, кто это мог сделать?»

— Догадываюсь. Но не уверен. Слишком много вариантов. Может, тот чиновник из Госкомспорта, которому я отказал. А может, и вовсе кто-то новый. К примеру, из миры высокой медицины. Тот, кто хочет, чтобы я затаился. Или чтобы ушёл. На испуг берут, а это намёк, не иначе.

— «А что ты сам чувствуешь?»

Я прикрыл глаза и прислушался к себе. Не к мыслям — к телу. К тому самому чутью, которое вырабатывается у Травника после многих общений с Лесом. И которое сейчас говорило одно: это не случайность. Это предупреждение. И тот, кто его оставил, знает, где я живу. Знает, где мои кормушки и когда меня не бывает дома.

— Чувствую, что это только начало, — сказал я. — Если не ответить, будет ещё хуже. И не только туши зверей подбросят. Может на дом нападут ночью. Или на Таню.

— «Тогда отвечай. Но не так, как они. Не по-звериному.»

— Знаю. Я не буду стрелять в ответ. Я сделаю так, чтобы они сами пришли и объяснились.

Я поднялся, отряхнул колени и посмотрел на косуль. Жалко. Молодые совсем. Но злость, которая поднялась было в груди, я погасил. Не время и не место. Сначала нужно понять — кто сделал и зачем. Потом — ответить.

Домой я вернулся к обеду. Василий ждал на крыльце, хмурый.

— Ну что там?

— Косули мёртвые. Две. Стреляли в бок, бросили. Это не охотники.

— Думаешь, кто-то из наших?

— Нет. Наши так не делают. Это кто-то из города. Или из области. Кто-то, кто хочет, чтобы я знал — на меня обратили внимание. Похоже, что пугают.

Василий помолчал, потом сказал:

— Может, в милицию заявить?

— Заявлю. Но не участковому. У меня есть кому заявить.

Я выехал к Солдатке, на горе достал радиотелефон и набрал Дроздова. Тот ответил почти сразу.

— Слушаю.

— У меня на кордоне ЧП. Кто-то убил двух косуль и бросил у кормушки. Это не браконьеры. Это предупреждение.

Дроздов помолчал.

— Ты знаешь, кто?

— Догадываюсь. Но не уверен. Мне нужно, чтобы ты проверил по своим каналам. Кто из Свердловска или Москвы в последние две недели интересовался мной. Не официально — по-настоящему. Кто приезжал, звонил или обо мне расспрашивал.

— Сделаю,