Читать книгу - "Рассвет русского царства. Книга 16 - Тимофей Грехов"

— Почему?

Я объяснил ему то, что знал по себе.

— Человек, который долгое время живёт в чужой земле, привыкает к этой земле. Надеюсь, они увидят русские деревни и поймут, что в них живут тоже люди. Кто-то из них сойдётся с бабой в придорожной деревне, и назад ему уже не захочется. Кто-то выучит язык. Кто-то увидит Владимир с его соборами. А главное, за эти годы в Сарае всё переменится. Ты к тому времени будешь сидеть крепко, мурзы будут твоими, гарнизон обживётся, и вернувшиеся застанут уже не ту Орду, из которой ушли. Бунтовать в такой Орде — значит бунтовать против всех сразу. На это решаются немногие.

— А те, кто не сдастся?

— Те не вернутся. Дорога длинная, лес густой. Кто побежит, отправлю на каменоломни. А оттуда ему путь только один.

— Какой? — спросил Хасан.

Я поднял глаза к небу.

— На тот свет.

Хасан кивнул. Он понимал, что четыре тысячи ненадёжных сабель хуже, чем никаких.

— И ещё, — продолжил я. — В Сарае останется пять тысяч воинов. Пока не гарнизон. Его будем ставить с пушками, дьяками и воеводами. Эти пять тысяч останутся с тобой на первое время. Пока ты собираешь мурз и пока к тебе едут с поклоном. Чтобы тем, кто едет, было понятно, что за твоей спиной стоит не только твоя сабля.

— Чьи будут эти пять тысяч?

— Нижегородские. Они в бою не были, силы у них есть, и командует ими человек, которому я верю.

— Бледный?

— Княжич Бледный, — поправил я. — Он останется при тебе советником. И если с него хоть один волос упадёт, то имей в виду, спрошу лично с тебя.

Хасан кивнул. Ему было известно, что Ярослав мой родственник.

— А летом, — спокойным тоном продолжил я, — здесь встанет форт.

Где именно, я ещё не решил. Думал об этом, но я же не местный. Понимал, что форт на Волге нужно ставить там, где летом не пересыхает, где есть высокий берег, куда можно поднять пушки, и откуда видно реку в обе стороны. Такое место найдётся, но искать его надо весной, когда сойдёт лёд, и нужен для этого глаз, умеющий читать берега.

Всё это я рассказал Хасану, и он слушал внимательно. Мысль, что рядом с его Сараем встанет русская крепость, ему не нравилась. Но мне было плевать что ему нравится, а что нет. Мне нужны были гарантии того, что Орда не взбунтуется.

К слову, я задумался, над тем, что надо будет придумать как теперь будут называться этим земли. Большой Орды больше нет. И больше всего я склонялся к названию Татария. Тем более её так уже называли. Так ещё и моя мама была татаркой, и несколько раз я слышал, как она называла Казань и другие регионы именно так. Так почему бы не придать названию Татария официальный статус?

— «Надо будет написать про моё предложение Марии!» — подумал я.

Потом Хасан задал вопрос, который я ждал весь разговор.

— А что с крестом?

Он произнёс это тихо.

— Ты боишься, — сказал я.

— Я не боюсь, а спрашиваю. Ты говорил в клети, что сначала я сяду, потом вырежу несогласных, потом накормлю степь, и только потом крещусь, когда степь поймёт, откуда идёт хлеб. Но насколько я понял, сейчас ты думаешь иначе?

— Теперь всё проще, чем было.

Я наклонился к нему.

— Речью перед кругом я уже сделал главное. Для степи ты больше не тот, кто примет крест ради трона. Ты тот, кто выбрал жизнь для своего народа и заплатил за это братом. Мученик. Герой. И когда ты скажешь: я беру на себя крест русских, один за всех, чтобы вера ваша осталась, а мечети стояли, то степь не станет плевать тебе в вслед. Потому что для них ты берёшь грех на себя, а им спасение.

Хасан смотрел на меня и не моргал.

— Как только Сарай будет наш, — продолжил я, — в первый же день, при народе, на той же площади, где ты скажешь речь, тебя окрестит священник. Он идёт с войском. Обряд православный, по всем правилам, с водой и с миром, при свидетелях. Имя выберешь сам. После этого ты не хан, ты князь, наместник Великого князя в Сарае. И жених дочери Великой княгини. Церковь на это пойдёт, я говорил с митрополитом ещё до похода, у него будет что сказать Собору. Крещёный чингизид, добровольно принявший веру ради спасения своего народа, это то, что Руси будет по душе.

— А если степь всё-таки плюнет?

— Тогда за твоей спиной будет стоять Ярослав с пятью тысячами, а летом встанет форт. И плевать она уже будет кровавыми слезами.

Он долго молчал. Потом поднялся.

— Хитрая лиса, — сказал он, и на этот раз без усмешки.

До Сарая шли шесть дней.

Волга ниже места сражения делалась шире, и лёд на ней лежал ровнее, чем под Казанью. Правда ветер по-прежнему бил в лицо, но снега стало меньше. Степь здесь была голая, и там, где у нас под ногами скрипело, здесь шуршало, и полозья шли легко. Кухни успевали. Правда обмороженных прибавилось на два десятка. Умер один раненый, из тех, кого везли в кадках с сеном. Больше никто.

Казанцы шли впереди и каждый вечер привозили новости.

Аулы вдоль берега стояли пустые. Юрты сняты, скот угнан. Кара-Булат сказал, что ушли дня за три до нас, услышав о бое от тех, кто бежал с поля. Никто не выехал навстречу и не встал поперёк льда. Снялись и ушли в степь, подальше от реки.

На третий день из пустого аула вынесли двоих русских.

Тела старика и мальчишки лет двенадцати. Их оставили в яме под настилом, когда хозяева снимались, и присыпали его снегом. Казанцы их нашли по следам собаки, которая крутилась у ямы и выла.

Я велел Кара-Булату разослать по степи гонцов из его людей, а Хасану из своих. С одним и тем же словом. Всякий, кто держит русского полоняника и приведёт его к войску сам, получит за него серебро и уйдёт живым. Всякий, у кого полоняника найдут, будет повешен на месте вместе со старшим сыном. Слово это доехало до аулов раньше нас, и на четвёртый день к колонне начали приходить.

По одному, по двое. Татарин ведёт