Читать книгу - "Не та война 1 - Роман Тард"

направлении какого-то сарайчика у задней стены двора, откуда через минуту уже доносился смех и звук закипающего чайника.

— Обер-лейтенант Майер где? — спросил Вяземский.

— В крайней комнате, как и в прошлый раз, ваше благородие. С утра читает, я ему вчера выдал «Войну и мир» из канцелярии, на немецком — у нас перевод лежал, никто его здесь не просил.

Вяземский повёл головой одобрительно.

— Хорошо придумали, штабс-ротмистр. Это и мне сегодня поможет. Пойдёмте, прапорщик.

Мы прошли через сени. В доме было тепло и пахло дровяным дымом. В первой комнате — обычная канцелярия пересыльного: стол, стул, печка, разложенные бумаги, бумажные архивные подшивки. Во второй — стена с полкой, на полке — несколько толстых журналов в кожаных переплётах, гипсовый крест. В третьей, крайней — небольшая опрятная комнатка с одной койкой у дальней стены, одним столом у окна, двумя стульями, одним ковриком на полу. На столе — пустая чашка, пепельница с коротким окурком, раскрытая книга. У стола сидел Майер.

Он поднялся, когда мы вошли. В серой шинели без знаков различия, выданной ему вместо мундира, с выбритым подбородком, с причёсанными светлыми волосами. Выглядел он ровно и — да, Вяземский был прав — несколько более спокойным, чем я ожидал.

— Herr Leutnant Wjasemski, — он вежливо, с лёгким наклоном, поприветствовал. Потом перевёл взгляд на меня, узнал. — Herr Fähnrich. Я надеялся, что мы с вами встретимся ещё раз.

Вяземский чуть отступил в сторону, освобождая мне место у второго стула.

— Прошу, прапорщик. Садитесь.

Я сел. Майер сел напротив.

— Как вы здесь, Herr Майер? — начал Вяземский по-немецки. — Комендант говорит, вам вчера выдали «Войну и мир».

— Спасибо, господин поручик. Книга длинная, это то, что я могу читать долго, без усталости. Мне она помогает занимать день. Автор у вас гениальный. Я его раньше не читал.

— В Инсбруке у вас Толстой в университете не входил в программу?

— У нас в университете, господин поручик, входила сначала латынь, потом Савиньи, потом Иеринг. На Толстого оставалось мало времени, а если и оставалось — мы читали его по-немецки не в университете, а в кафе.

Вяземский повёл уголком рта — я это уже узнавал как его способ выразить удовольствие без видимой улыбки.

— Прапорщик у меня тоже юрист, по окончании Московского университета. Я подумал, вы, возможно, найдёте общие темы.

— С удовольствием, — Майер посмотрел в мою сторону. Глаза у него серые, спокойные. В отличие от ночи, когда я его взял в блиндаже, — сейчас в них не было страха.

Вяземский молча сел на дальний стул у входа, достал блокнот, сделал вид, что пишет. На самом деле он слушал.

— Herr Mesenzew, — Майер начал медленно, подбирая темп, чтобы я успевал. — Вы читали Савиньи в подлиннике?

— Отдельные главы, — я ответил осторожно. — У меня была тема по римскому праву и его рецепции в германском обычае. Я читал второй том «Systems», местами третий. Полностью — нет. Времени не хватило.

— Четвёртый том, о правоспособности юридических лиц?

— Не доходил. А вы читали?

— Пробовал. У Савиньи, вы согласитесь, второй том легче для читателя, третий — тяжелее, четвёртый — выдерживает только тот, кто читал предыдущие три подряд. — Он слабо улыбнулся. — Я третий том не дочитал. Мобилизовали.

— Понимаю.

— Ваш университет — он, вероятно, читал Савиньи в русском переводе?

Я подумал секунду, взвешивая, как отвечать.

— На юрфаке у нас преподавал приват-доцент, который готовил русский комментарий к «Systems» по заказу Санкт-Петербургского юридического общества. Перевод ещё не вышел к войне, насколько я знаю. Студентов он гонял читать Савиньи по-немецки. Тем, кто не читал, он ставил две, и нам было лень их пересдавать. Так выучился.

Майер рассмеялся. Коротко, неожиданно, по-молодому. Смех у человека, который, оказывается, в последние недели почти не смеялся, вышел чуть неумелым, словно он разучился.

— У нас в Инсбруке была похожая традиция. Профессор Штольц ставил за Савиньи два балла, если студент не показывал ему страницы подчёркнутые. Мы подчёркивали к коллоквиуму то, что нам было непонятно. Штольц брал листы, пробегал глазами, и по тому, что мы подчеркнули, оценивал, на каком мы уровне. Очень практичная система. У вас такого не было?

— Не было.

— Жаль. Пожалуй, единственный профессор, ради которого я ходил в библиотеку за неделю до экзамена, а не за день.

Он посмотрел куда-то мимо меня, в окно. Лицо у него на секунду сделалось далёким, почти домашним. Я понял — он сейчас не в Рогозне, он в Инсбруке, в каком-нибудь тесном кабинете с облупленной дверью и потёртым креслом, с сухими лекциями и знакомой улицей внизу. Этот промежуток длился две-три секунды, потом он вернулся.

— Herr Mesenzew. Вы говорите по-немецки с очень точным синтаксисом, — произнёс он медленно, не глядя на меня. — Но у вас акцент, который я не могу определить. Не прусский, не рейнландский, не баварский, не швейцарский. Как будто вы учили немецкий из книг, в последние годы, и язык, который вы учили, был современный литературный немецкий, без диалектной окраски. Такое бывает у людей, которые много читали и никогда не разговаривали. Но вы разговариваете хорошо. Это редко.

У меня на секунду перехватило в горле. Я поймал себя на том, что Вяземский за моей спиной — слышит. Слышит и запомнит. И напишет об этом в своём блокноте, и, может быть, даже не в блокноте, а в следующем частном письме в Петроград.

— У нас в университете, — я ответил ровно, с той же скоростью, что Майер, — немецкий преподавал герр Доктор Гёрц, уроженец Берлина. Он нас учил литературной речи. Диалекты мы не практиковали. Плюс я много читал по-немецки для своего курса. Потому — книжный немецкий. В разговорной практике мне его мало.

— Герр Доктор Гёрц. — Майер задумчиво повторил. — Он публиковался?

— Не знаю. У него выходили сборники, но я их не читал.

— Я спросил только потому, — Майер медленно улыбнулся, — что у меня в Граце есть родственник по фамилии Гёрц. Старый берлинец, уехал в Австрию ещё при Франце-Иосифе. Возможно, однофамилец. Возможно, нет. Редкая фамилия.

Я улыбнулся в ответ, стараясь, чтобы улыбка вышла естественной.

— Мир тесен, Herr Майер.

— Теснее, чем мы обыкновенно думаем, — он кивнул. — Особенно на войне.

Вяземский у дальнего стула медленно поднял голову от блокнота.