Читать книгу - "Не та война 1 - Роман Тард"

Держится ровно, — Вяземский ответил охотно. — После вашего доклада в блиндаже его, как вы знаете, везли с меня до штаба полка. Мы с ним полдороги проговорили. О Вене, о Тироле, о постановке «Ифигении». В штабе полка он сутки посидел в отдельной комнате, выспался, поел, выпил чаю. Офицерские условия. Я написал в протоколе: «допрос провести без давления, как с собеседником, не как с противником». Добрынин подписал. После этого Майер продолжил говорить. У него дал за сутки показания на два листа, о которых полковник вам хвастался.

— Что он из себя представляет?

— Молодой. Двадцать пять лет. Инсбрукский университет, юридический факультет, четвёртый курс не закончил — мобилизовали в сентябре. Семья из Граца, отец — чиновник министерства финансов. Один брат. Не женат, была невеста в Граце, он с ней переписывается. Тёплый, наивный, по-человечески приличный. Вполне типичный средний австрийский офицер образованного класса, каких у них в кайзерской армии две трети. Тирольская горная стрелковая у него была случайной: его туда перевели в июне, из резерва. До войны он её в глаза не видел. Мы поймали с вами младшего ротного командира, третью неделю в деле. Это ценно для нас по самому факту, что он неопытен и не умеет держать рот в правильных точках. Но это и создаёт этическую сложность, которую в полку, я подозреваю, никто, кроме меня и, возможно, теперь вас, не видит.

— Какую этическую сложность?

— Он действительно почти мальчик. Ему двадцать пять, он юрист, он ждёт дома невесту. У него в кармане, когда его привели, лежало её письмо. Я его вернул. Прочёл, разумеется, сначала — по протоколу обязан, — но вернул потом целое. Письмо личное, ничего военного. Пишет, что его ждут к Рождеству в Граце. К Рождеству, прапорщик. Это у них было такое же убеждение, как у всех в августе: «к Рождеству мы победим». Они не менее нас ошиблись с датой. К Рождеству он будет в Саратове, в лагере для военнопленных офицеров.

Я отпил кофе. Вяземский задержал взгляд на дороге, не торопясь. Потом, так же ровно:

— Я вам, прапорщик, скажу одну вещь, которую вы должны учесть. Работа с Майером, как и с другими подобными ему, идёт не через страх. Страх закрывает таких людей, как он. Работа идёт через то, что я бы назвал подключением. Пленный офицер, сидящий месяцами в чужой стране, без переписки с семьёй, без собеседников, без языка окружения, постепенно умирает от одиночества. Это — мой инструмент. Я собеседник. Я единственный в пересыльном пункте, кто говорит с ним по-немецки так, что ему понятно. Я с ним говорю о литературе, о Вене, о его семье, о его университетских лекциях. Взамен он мне выдаёт сведения о своей роте, своём полку, своём командире — не намеренно, а потому, что когда человек долго молчит, у него, как у переполненного сосуда, начинает литься с верхнего края. Я подставляю чашку. Это не допрос. Это терпение.

— Вы у него уже всё взяли?

— По рутине — да. Мы знаем состав его полка, знаем фамилии, знаем передислокацию. Но есть ещё одна вещь, которую я у него подозреваю и которую один я, без вас, не возьму. А именно: при переводе в Тирольскую ему что-то говорили о планах корпуса на ноябрь-декабрь. Он этого не говорит ни мне, ни протоколисту. Мне кажется, он просто не знает, насколько это важно, и потому не договаривает. Этот остаток, если он существует, будет трудно вытащить. Я хотел попробовать вас — вашей беседой о юриспруденции. Мальчик скучает по лекциям. Если вы с ним на десять минут станете его университетским соотечественником — он может тронуть какую-то деталь, которой не тронет со мной. Это моя рабочая гипотеза.

— Понял, — я отпил ещё. — Что мне говорить?

— О Савиньи. О правовой школе. О римском праве. О любом, что вы помните из университетского курса. Держитесь в пределах возможного студента пятого курса юрфака. Если он заходит в лекции по своей программе, которые вы не знаете, — вы честно признаётесь: «у нас читалось иначе». Ничего не придумывайте. Вам с ним неважно произвести впечатление. Вам с ним важно создать чувство общего. У вас, по моему наблюдению, для этого есть одно редкое качество. Вы человек, который действительно читает. Майер это узнает за две минуты, если вы ему просто назовёте любимую главу у Савиньи. Это и есть мой план.

— Хорошо.

— Если, — он чуть повернул ко мне голову, — вы почувствуете, что мой план не работает, — остановитесь и молчите. Молчание — тоже наш инструмент. Я зайду и закрою тему.

— Понял.

Он кивнул. Мы проехали ещё версту молча.

— Прапорщик, — он снова повернулся, — один личный вопрос, если позволите. Не от штаба. От меня.

— Слушаю.

— Вы когда-нибудь бывали в Вене?

Я секунду подумал. Мезенцев — нет. Глеб — был в две тысячи двадцать первом, четыре дня, на конференции по Грюнвальду. Легенда допускала один ответ.

— Нет, поручик. Я в Калуге вырос, в Москве учился. Дальше Варшавы не бывал. А вы?

— Два лета подряд до войны. Девятьсот двенадцатое и тринадцатое. Я дипломатическую службу тогда прикидывал, в Московском университете успел съездить в Вену по линии общества юридической науки. Очень хороший город. Если Господь войну закончит, мы с вами, может, туда сообща и поедем.

Он сказал это с той особой лёгкой, подчёркнуто ровной деликатностью, с которой столичные люди умеют одновременно пригласить и ни к чему себя не обязать. Я выдержал. Фраза «если Господь закончит войну» в его устах звучала как вежливая формула, но за ней, я это услышал, был тот же расчёт, что и в его разговоре о Майере. Вяземский подключал меня к себе. По-своему, столично, с кофе в термосе.

— Спасибо, поручик. Съездим, если Господь.

Рогозно была маленькая галицийская деревня, чуть больше Ведрин, на четыре улицы. Пересыльный пункт стоял на окраине, в белёном одноэтажном крестьянском доме с двором, обнесённым тыном. У ворот — два часовых, нижние чины Бессарабского полка. Внутри двора — одна телега, связанные лошади у коновязи, дрова у стены. Ещё одни сенцы, ведущие в сам дом.

Нас встретил штабс-ротмистр — комендант пункта, средних лет, усатый, в тулупе поверх мундира. Козырнул Вяземскому, пожал ему руку; мне козырнул. Фёдор Тихонович без суеты отошёл к одному из часовых, что-то у него вполголоса спросил, получил ответ и удалился в