Читать книгу - "Не та война 1 - Роман Тард"

молча, в своём кабинете с турецким ковром и клавесином без струн, принял меня в свой орден. Без клятв, без обетов, без «silentium fraternum». По одному старому сорокалетнему инстинкту: этот прапорщик моему полку полезен.

«In examinatione nemo teneatur mentiri».

В моей собственной оценке, я и не солгал. Контузия была. «Осколок» был. Моё нежелание разоблачать себя полковнику Добрынину, по совести, не было ложью, было — умолчанием. А комтур, в соответствии с «Statuta antiqua», не обязан принуждать брата к откровенности, если может обойтись без неё. Он — и обходился.

В четверг, к восьми утра, я снова сидел в той же двуколке с Ржевским. На коленях у меня лежала плоская картонная папка с тесьмой, связанная наспех Фёдором Тихоновичем из жёсткого картона от упаковки сахарных головок. В папке — одиннадцать листов и сводный. Больше я ничего за эти три дня не произвёл.

Добрынин принял нас в том же кабинете. На столе всё так же стояла остывающая утренняя чашка чая.

Он молча взял у меня папку. Так же молча, не приглашая меня сесть, развернул, начал читать. Первый лист. Второй. Третий. Страницы шли у него через руки ровно, с той вежливой профессиональной быстротой, с которой читают документы люди, знающие, куда именно смотреть.

На седьмой странице он остановился. Поднял глаза на Ржевского.

— Николай Петрович. У Мезенцева по шестой роте пометка карандашом: «двойной излом у дороги, по ветру с юга». Ты её делал?

— Не я, ваше высокоблагородие. Прапорщик Мезенцев, со слов младшего унтера Бугрова из четвёртой роты.

— Бугров, — Добрынин хмыкнул. — Правильно Бугров. Я его отца, младшего унтера, помню с японской. Хорошая кровь.

Он перевернул страницу.

На одиннадцатом, последнем, схемном листе — моей сводной карте приоритетов — Добрынин остановился в третий раз. Посмотрел в окно. На серое галицийское небо, которое в этот день было особенно низким.

— Принимаю, — произнёс он. — Пакет поедет к генерал-майору Лосеву сегодня же. Я напишу к нему сопроводительное письмо за своей рукой. По результату — сообщу вам через штабс-капитана.

— Благодарю, ваше высокоблагородие, — я ответил.

Он не улыбнулся. Но уголки морщин у висков сдвинулись чуть глубже.

— Мезенцев. Одну частность. Ваш батюшка. Отец.

— Да, ваше высокоблагородие.

— Письмо от него ждёте?

— С прошлой недели жду.

— Когда придёт, передайте мне копию той части, где он ответит на мой поклон. Не читать его переписку, я не лезу в семейное, — только его ответ на вопрос Добрынина. Я хочу сверить. Я старик, и у меня память местами меня подводит. Мне важно одно — помнит ли ваш батюшка то, о чём я его прошу помнить. Если помнит — я, Мезенцев, к вам подойду ещё раз, с другим разговором.

Я не очень понял последних слов. Но сразу заметил, что Добрынин здесь, на этом своём «с другим разговором», наконец впервые за всё утро сказал что-то, чего я не был готов услышать.

— Передам, ваше высокоблагородие.

— Идите.

Мы вышли. Ещё раз по той же вытертой лестнице, мимо того же вольноопределяющегося за ломберным столиком, на который он перед нами положил новую, свежую, прибывшую только что из штаба армии пачку бланков. Надпись на верхнем: «Секретно. В одни руки. В дивизионный штаб».

В коридоре я спросил Ржевского:

— Ваше высокоблагородие. «Сверить» — что он имел в виду?

— Не знаю, Мезенцев. Пока вашего отца не дождёмся — не узнаем. Но вам это, — он взглянул на меня, — уже четвёртый раз за неделю выпадает. Какая-то работа с вами идёт — либо у вас на руке, либо под рукой. Мы с вами в ней пока видим не всё.

— Понял.

— Идёмте, прапорщик. Двуколка ждёт.

Обратно в роту я ехал с пустой папкой на коленях. Одиннадцать листов остались в кабинете Добрынина. У меня в голове ходила одна ровная, упрямая мысль: сегодня, в четверг, двадцать девятого октября тысяча девятьсот четырнадцатого года, моя диссертация о Тевтонском ордене, которая в прошлой моей жизни лежала на полке у меня дома, а её автор умер в апреле две тысячи двадцать четвёртого года, — только что впервые была защищена. Не в академической аудитории. В турецком ковре перед пожилым полковником, у которого на стене висит карта юго-западного фронта Императорской армии.

Вместо знакомого «prosim», которым я когда-то собирался заканчивать свою защитную речь, у меня в ушах сидело тихое «принимаю» Добрынина.

И я понимал: «принимаю» оказалось более веским словом, чем любое «prosim».

— Мезенцев, — произнёс Ржевский рядом, спустя полверсты, уже не глядя на меня. — Вам, возможно, нужна водка.

— Не сейчас. Вечером. По маленькой.

— Верно. Завтра в роте на построении — скажете взводу, что работа вышла. Дорохов, Бугров, Ковальчук — отдельно, при случае. Но не официально. Официально мы с вами про одиннадцать листов никому в роте не говорили и не будем.

— Так точно.

— И последнее, Мезенцев, — он всё же повернулся ко мне. — Если вы всё-таки, прапорщик, один из тех людей, кем я вас подозреваю, — то знайте. Я тоже, в своё время, оказался одним из тех людей, кем меня кто-то подозревал. Этот разговор я вам однажды расскажу. Но не сейчас.

Я не ответил. Я смотрел на дорогу. На серые галицийские перелески по сторонам, на хмурые поля, на одинокую чёрную подводу, идущую нам навстречу.

В этой фразе Ржевского у меня на секунду что-то случилось. Я не знаю, что именно. Но потом, вечером, за маленькой ромовой, сидя у буржуйки с Ковальчуком и Фёдором Тихоновичем, у меня осталось на губах одно, которое я никому не произнёс:

«Если я — один из тех людей, кем меня подозревает Ржевский, то и Ржевский — один из тех людей, кем его когда-то подозревал кто-то другой. И, быть может, мы здесь — не одни».

Эту мысль я проглотил вместе со вторым глотком рома. Она, думал я, в этой новой моей жизни ещё потребуется. Не сегодня.

Я уснул на нарах под храп Ковальчука и под тихое, ровное постукивание Фёдоровых чёток, которые он перебирал в углу над ровно и глухо догорающей буржуйкой.

В землянке пахло дымом, сырой шинелью, свечным салом и — чуть-чуть — каким-то запахом старой бумаги, которого у нас в землянке быть не должно.

Я уже спал. Бумага, наверное, была за перегородкой у Ковальчука, на его полке, где лежали его полтавские письма.

Или — у