Читать книгу - "Не та война 1 - Роман Тард"

седьмом тоже был прапорщиком из роты. И в его ротный журнал тогдашний командир писал свои три листа. Через семь лет Добрынин уже был поручиком при штабе Варшавского округа.

— Понял.

— Идёмте к двуколке.

Дорога обратно прошла молча первые две версты. Потом Ржевский, видимо, решив, что достаточно дал мне переварить, всё-таки заговорил.

— Мезенцев. Про Савиньи и немецкий у Вяземского теперь будет очень большой интерес. Я сейчас скажу вещь неприятную, но честную. Вяземский человек столичный, у него дядя в Петрограде — близок ко двору, по слухам. Фамилия Воронцов-Дашков вам что-то говорит?

— Общие сведения, ваше высокоблагородие. Министр императорского двора при Александре Третьем, потом кавказский наместник. Умер, кажется, уже после японской.

— Хорошо знаете. Вяземский — родня по линии матери. Воронцовым-Дашковым. Дальняя, но — есть. В обычной жизни это не играет. В нашей полковой жизни это будет играть, если Вяземский решит, что вами стоит поделиться с его столичным дядей, или — с кем-то, кого он считает своим в Петрограде. Я вам говорю это не для того, чтобы вы испугались. Я вам говорю для того, чтобы вы понимали: ваше немецкое «нихт шиссен» в том блиндаже теперь будет ходить по рукам, которые от вашего окопа бесконечно далеки.

— Понял.

— Это не обязательно плохо. Это может быть хорошо. Это может быть очень плохо. Я не знаю. Будьте внимательны к Вяземскому. С ним не грубите. Но не открывайте ему больше, чем вам необходимо.

— Не открою.

— И ещё. Ваш отец. Николай Павлович.

— Да, ваше высокоблагородие.

— Добрынин не просто так вспомнил. Он старик. У стариков память работает по-особому. Если он вспомнил фамилию после двадцати девяти лет, значит, ваш отец когда-то — тогда, в восемьдесят четвёртом или пятом, — чем-то выделился. Чем — Добрынин вам не скажет. Старики свои старые знакомства обычно не пересказывают в объём, они их выдают по кусочку. В вашем отце, стало быть, в молодости было что-то такое, что старый полковник помнит. Напишите ему в Калугу. Передайте, что Добрынин кланяется. Прочтёте потом, что отец ответит.

— Напишу.

— Хорошо.

Ещё версту мы ехали молча. Потом Ржевский снова, негромко:

— Записка на одиннадцать рот. Вы, прапорщик, за три дня её одни не напишете.

— Не напишу, ваше высокоблагородие.

— Поможет Бугров. Поможет Ковальчук — он сам попросил. Поможет Фёдор — с бумагой и питанием. Поможет Дорохов — по разметке своих «усов». Вам останется центральный текст и схемы. Вас самого — только голова. Я ручаюсь, что вас в эти три дня никто не побеспокоит без крайней нужды.

— Благодарю.

— Просто я знаю, — он усмехнулся уголком рта, — что у вас, прапорщик, будет желание писать её одному. Чтобы «вышло как надо». Я это желание вам не разрешаю. Одно — закрываем телом; бумаги — всем полком.

— Слушаюсь.

К расположению роты мы вернулись к полудню. Фёдор Тихонович ждал у землянки. По его выражению — не спросившему, но успокоившемуся, как только он увидел нас обоих живыми и не арестованными, — я понял, что всё это утро он сидел у буржуйки в некотором, не высказываемом, напряжении.

— Барин. Всё хорошо?

— Всё хорошо, Фёдор Тихонович. У нас с тобой до четверга работа.

— Будем работать, Сергей Николаич.

— Сейчас нужна гречка. Сейчас нужен крепкий чай. Сейчас нужна бумага.

— Гречка разогрета. Чай готов. Бумагу я у штаба Ржевского уже забрал, выдали две стопы, ещё измерительная линейка новая, с арсенала. Чернильница полная.

— Ты всё это предусмотрел?

Он молча прошёл мимо меня внутрь, не отвечая. У Фёдора Тихоновича на такие риторические вопросы был один ответ: правильное действие заранее.

Я за ним. Снял шинель. Повесил у буржуйки. Сел. Выдохнул.

В тот день, во второй его половине, я начал писать записку полковнику Добрынину. Ковальчук зашёл в среду утром, с двумя кружками чаю и собственной, заранее нарисованной от руки на газетном поле схемой двух его «усов». Дорохов принёс полевую книжку с разметкой своих наблюдений за полковой линией. Бугров — главный, не однофамилец — принёс таблицу: сколько мешков лежит во втором и третьем отделениях без дела, сколько может быть выделено на работы, если полковник решит расширить стройку. Фёдор Тихонович сидел у печки и молча подливал чай. Свечи я жёг жёлтые, казённые, с неприятным едким запахом, потому что сальные кончились.

Работали мы ровно тридцать шесть часов.

Я не буду расписывать подробностей. Скажу одно: к середине третьего дня у меня на столе лежали одиннадцать рукописных листов, со схемами к каждой роте, и один сводный лист с приоритетом работ — «в первую очередь», «во вторую», «после снегов». Почерк на этих одиннадцати листах вышел ровный, чистый, гимназический, такой же, каким Мезенцев когда-то выводил курсовую в Московском университете и какой уже прочно вошёл в мышечную память моей правой руки.

Я смотрел на эти одиннадцать листов в конце третьего дня и понимал ровно одно: если бы не Фёдор Тихонович с чайником, Ковальчук с картой своих «усов», Дорохов с разметкой линии, Бугров с мешками и Ржевский, который за эти три дня не дал меня дёрнуть ни одному вестовому из штаба батальона, — ничего бы не было.

В орденской практике тринадцатого века новый брат, поступивший в дом в начале года, через три месяца проходил первую большую «examinatio» — приём у комтура, на которой комтур, в присутствии двух старших братьев, задавал новичку вопросы о его жизни, о его намерении остаться в Ордене, о его воинских и хозяйственных навыках. «Examinatio» не предполагала обмана: брат либо отвечал правду, либо сразу отсылался обратно в мирскую жизнь. Правилом «Statuta antiqua» прямо говорилось: «In examinatione nemo teneatur mentiri, neque comtur fratrem ad mendacium compellere debet». «При испытании никто не обязан лгать, и никто не должен принуждать брата ко лжи».

В полковой штаб я пришёл утром двадцать седьмого октября, и ко мне, прапорщику из роты, полковник Добрынин применил свою собственную «examinatio» — внимательную, старомонгольскую, со скрытым вопросом в каждой фразе, с полным знанием того, что я вру наполовину, и с полным согласием этим моим половинным враньём пользоваться, если оно будет служить полку.

Он не спросил меня прямо. Он не сдал меня Вяземскому. Он, пожилой турецкий ветеран с Плевны, которого во времена моей диссертации я бы цитировал как «русский генерал периода позднего Николая Второго, умеренно консервативных взглядов, обладал практической жилкой», — этот полковник только что,