Читать книгу - "Некоторые вещи уже произошли - Татьяна Михайловна Замировская"

В Машу влили каких-то успокоительных капель и вызвали ей скорую, потому что боялись, что она на почве стресса сбросит Бидончика, но Маша справилась, и Бидончик справился и родился через три месяца просто молодцом и регулярно был полон молока, как и положено Бидончику.

Все эти три месяца Маша судорожно обновляла соцсети и мониторила все аккаунты Карины (их найти было не слишком сложно) – та, как назло, угрюмо и угрожающе молчала о случившемся, наливаясь, как грозовая туча, мщения. При этом Машу почему-то буквально во всех интервью теперь спрашивали про инцидент с пощечиной.

Настучала всем, сволочь, поняла Маша.

Она ничего не знала про Карину, но теперь ей пришлось изучить всю ее жизнь. Оказалось, что Карина в целом писала довольно много чуши – ее рецензии на другие книжки были едкими, циничными и какими-то околоточными, переулочными, словно Карина специально, назло авторам, кружила вокруг книги, как кошка вокруг мышки, не нападая прямо, а запутывая своими рассуждениями о постороннем, потустороннем, своем личном. От текстов Карины Маше становилось физически плохо, иногда ее рвало – но она распутывала эти мышиные клубки метафор, как когда-то в детстве перед уроками труда скользкие мотки ниток мулине: если не сплетешь что-то внятное, не перейдешь в следующий класс, а Маше очень хотелось перейти, перескочить, выйти на следующий уровень.

Судя по всему, Кариной были довольны не все читатели; на ее страничках в соцсетях хватало критики – но, кажется, дать ей пощечину осмелилась лишь одна Маша.

Когда началась вся эта волна #metoo, Маша каждый день обновляла все известные ей соцсети Карины – безусловно, Карина должна была написать об этом случае, она вообще обо всем писала, на все откликалась: сирийские беженцы, ситуация с Крымом, очередные санкции, обо всем у нее было свое мнение. Почему она молчала про пощечину? Как долго можно готовить текст-разоблачение?

Чтобы предупредить нападение, Маша решила превентивно от него отбиться.

– Знаете, а я однажды ударила человека, – рассказывала она тем интервьюерам, которые почему-то не задавали ей вопрос о пощечине, возможно из-за другого языкового контекста («Аквариумного кота» уже перевели на 18 языков). – Мне стыдно, что меня считают такой доброй. А я вот способна на насилие. Да, мне стыдно. Но давайте посмотрим на мою тогдашнюю жизнь отстраненно: я была бедная писательница, одинокая, без единой опубликованной книжки. От меня ушел молодой человек. Я потеряла ребенка, хотя так надеялась на то, что хотя бы ребенок останется от этих отношений, и я думала, что будет сын и я воспитаю его не таким мудаком, которым был его отец. Я была вся развинченная, на антидепрессантах, в суицидальном состоянии – и тут эта рецензия. Про единственное, что во мне было живого вообще, – про главную книгу моей жизни! У меня просто помутнение какое-то было. Конечно же, когда я ее увидела, это был как флешбэк – это была не я, а та несчастная женщина, которая не хочет больше жить и у которой только что отняли надежду, растоптали публично самое важное, самое дорогое.

Обычно это производило хорошее впечатление: Машу хвалили за честность, за умение признавать ошибки, за то, что она живой, тонко чувствующий человек, а не робот, который способен только генерировать проплаченную лживую чушь.

Маша ждала выступления Карины три, пять, семь лет, но так и не дождалась. Но, судя по всему, Карина вела какую-то подрывную работу: экранизация «Колеса и розы» забуксовала более чем на год, продюсеры «Амазона» отказались покупать права на «Семь голов капитана Шого», хотя поначалу были готовы брать вот прямо сейчас. Плюс на каждой пресс-конференции находился кто-нибудь, кто намекал на чертову пощечину. Задавали вопросы про отношение к насилию, про домашнее насилие в семье или, например, могли попросить: вспомните свой самый неожиданный и импульсивный поступок – ну понятно же, о чем речь.

Когда «Семь голов» стали бестселлером и Маша выступала в том вечернем шоу, ее снова спросили про пощечину.

– У вас был тяжелый эмоциональный опыт, – сказал ведущий. – Потеря ребенка. Сотни отказов от всех издательств. Жесткая критика. Однажды вы не сдержались и напали на журналистку. Общались ли вы с ней после этого?

– У меня из-за ее рецензии был выкидыш! – ответила Маша. – Какое общались. Я, когда ее увидела, у меня в глазах помутилось, я бросилась на нее как волчица. Жалею об этом. Но уж что сделала, то сделала.

– Вы в прошлых интервью говорили, что выкидыш у вас был до этой рецензии, – мягко поправил ее ведущий.

– Нет, – строго осадила его Маша. – Сразу после.

– Но это была рецензия на «Кота»? – уточнил ведущий. – Ведь вы вроде бы писали «Кота» как сказки для этого ребенка? Тогда не совпадает по времени.

– Вы на чем хотите меня словить? – закричала Маша. – Вы хотите сказать, что я обманываю? Или хотите подвести меня к тому, чтобы я прямо сказала: Карина убила моего ребенка? Я, кстати, потом нашла ее колонку про аборты – это ужасно, что она там писала, она детоненавистница вообще. Это она попросила вас задать мне этот вопрос?

– В смысле – она? – удивился ведущий.

Через неделю после этого интервью Маша увидела Карину на встрече с читателями.

Это была она, ее нельзя было ни с кем спутать: тонкий, неестественно вздернутый нос, прямые черные волосы до ключиц, костлявые плечи, скрученные вокруг грудной клетки, будто клубы кожаного дыма. Ей нужна книжка на подпись? Она хочет извиниться? Она вообще чего-то хочет? Зачем она пришла?

Притащилась, чтобы разрушить мою жизнь, поняла Маша. Подписывая книги, она все время вскидывала голову и простреливала взглядом, как дротиком, дальний угол, где маячил изумрудный Каринин свитер. Подойдет? Подписи становились всё более дрожащими и размашистыми, словно книги подписывала Машина бабушка, у той был похожий почерк ближе к смерти – как будто она тоже после каждой буквы вскидывала голову, чтобы рассмотреть: кто там за ней пришел, кто там стоял в потоках сияющего золотого света в дверном проеме? Подойди ближе, дай тебя рассмотреть, смерть моя, радость моя.

Но Карина не подошла. Под конец мероприятия она будто бы растворилась.

Через несколько дней, когда Маша приехала в следующий город своего бук-тура, она увидела Карину еще в холле; та с отсутствующим взглядом скроллила что-то в телефоне и пила дешевое пиво из жестянки через бумажную соломинку. У нее под мышкой был пакет с вроде бы книгой – возможно, подойдет подписать? Но Карина не подошла – да черт возьми, почему? Неужели она боится,