Читать книгу - "Некоторые вещи уже произошли - Татьяна Михайловна Замировская"

на эти встречи? (А ведь это недешевые билеты.) Она летает всюду за Машей? Что ей нужно? Подписать книгу? Но почему она не подписала ее на прошлой встрече или позапрошлой? Видимо, она ее персональный Марк Чепмен или Валери Соланас – однажды подберется ближе (каждый раз она садилась все ближе, все точнее – с задних рядов в самый центр, чтобы все мимические морщинки можно было рассмотреть), выхватит из-за пазухи пистолет и прострелит Машино горячее сердце ровно посередине, попадет точно в глаз сердечного урагана, вот и головокружение, вот уже бы и присесть. Господи, что же с этим делать.

– Лучше бы встречу отменили из-за урагана, – сказала Маша вслух, схватившись ладонью за стеночку. – Уже ведь какой-то дождик накрапывает, ну.

Тут к Маше подскочила агент, ловко поддержала ее за серенький бочок и что-то затараторила: еще одно телеинтервью, буквально десять минут, встреча все равно еще не началась, обычно люди к полседьмому только собираются все.

Интервьюер, как назло, был плохо подготовлен. Обычно плохо подготовленные интервьюеры готовятся так: смотрят другие интервью (тех, кто хорошо подготовился), вытаскивают оттуда мерзкие факты, а потом вываливают их на Машу.

– Вы недавно в интервью рассказывали про ту пощечину, – словно невзначай, будто бы издалека начал интервьюер. Над ним, как собака на жердочке, угрожающе покачивался лохматый микрофон.

– Да сколько уже можно! – громко сказала Маша. – Да, было такое. Я дала пощечину журналистке. Ударила ее со всей дури по морде. Молодая была, эмоциональная. Но знаете что? Вот честно – знаете что?

Интервьюер покачал плечами, и собака на жердочке тоже покачалась. Внутри Маши тоже что-то покачалось, и она сама почувствовала, как пол под ее ногами повело, как в танце, туда-сюда, тадам-падам.

– Она потом, когда у меня уже все стало хорошо, писала во все издательства, которые со мной работали, вы это знаете? Во все журналы, которые меня публиковали. Всем книжным критикам, всем журналистам. Требовала, чтобы меня отменили, чтобы обо мне никто никогда не упоминал. Когда у меня все плохо было и я никому не была нужна – она молчала. А после «Семи голов» – начала меня преследовать. Причем я уже сто раз во всех интервью извинилась, публично сказала, что жалею и всю жизнь буду жалеть, что руку на эту тварь подняла, черт, вырежьте это – вы же можете это вырезать?

Маша заморгала быстро-быстро, как делала всегда, когда волновалась.

– Мы вырежем, – лживо пообещал интервьюер. – Как мы можем это не вырезать, там же оскорбления, вдруг она нас засудит. Не переживайте.

– Я не переживаю, – строго сказала Маша. – Просто я уже сделала все что могла. Что мне, лечь и сдохнуть? Пойти и покончить с собой? Я извинилась, я несколько раз публично сказала, что мне жаль, я была тогда в плохом состоянии, у меня есть справки от врачей. Я что, всю жизнь должна огребать за пощечину, которую дала семь лет назад? И она продолжает меня уничтожать и всюду строчит доносы свои. Но это ее профессия, да. У некоторых профессия – писать доносы.

– У вас были тяжелые времена, – сказал интервьюер. – Я читал. Мне очень жаль.

– Да, очень, – сказала Маша. – Я была не в себе. Мне тоже жаль.

Маша смутно помнила все в деталях, все-таки прошло семь лет. Или даже восемь, не важно. Тогда она получила около сорока отказов (молчание она тоже считала отказом) на «Аквариумного кота». Она написала «Кота» после выкидыша – прощальный подарок для нерожденного ребенка – буквально залпом, за несколько месяцев: чтобы там, куда он попал, у него была собственная коллекция сказок о жизни, которой у него никогда не было и не будет. По мнению Маши, достойно проводить того, кто так и не зацепил собой хрупкое чудо бытия во времени и пространстве, можно, только выстроив ему некий параллельный, утешающий мир, которым можно было бы подменить непрожитое, – это все потом она часто рассказывала журналистам.

Отчаявшись, Маша выслала «Аквариумного кота» на какой-то конкурс рукописей, и он неожиданным образом попал в шорт-лист; по условиям конкурса некие молодые критики должны были писать рецензии на шорт-листеров, и вот некая Карина Сажанова написала ту самую рецензию, над которой Маша проплакала ровно неделю. Да, Карина Сажанова наверняка никого не теряла. Да, Карина Сажанова даже не поняла, кому на самом деле посвящается «Кот». Все это ее совершенно не извиняло. Карина Сажанова возмущалась поступками и действиями героев «Кота» так, словно это были поступки и действия самой Маши, и это Машу совершенно фрустрировало – вот, скажем, персонаж Бабушки Черепахи был гомофобен донельзя, и Карина Сажанова, явно закатывая черные глаза куда-то под обшарпанный свой потолок, писала что-то вроде: да ладно, неужели в наше-то время сейчас можно всерьез считать, что транссексуальность – это стыд и позор? Она вообще в каком веке живет, эта Мария?

Собственно, а в каком веке жила эта Карина Сажанова, которая считала, что автор обязан писать только про милых ребят? Именно из-за таких, как Карина Сажанова, рассудила Маша, некоторые считают, что Набоков – педофил, Сорокин – говноед, а Берроуз – наркоман. Впрочем, Берроуз и правда был наркоман, но не важно.

А потом прошло некоторое время, «Аквариумного кота» издали в Random House, Маша встретила своего будущего мужа и забеременела Бидончиком, и ее пригласили на главную городскую книжную ярмарку, и там к ней подошла эта журналистка и сказала: здравствуйте, можно задать вам пару вопросов; но Маша наливающимися кровью глазами уже увидела ее бейдж, на котором было написано невозможное, невероятное «Карина Сажанова», и просто вцепилась в этот бейдж, накрутила его на руку и, рыдая, начала кричать: уйди отсюда! уйди отсюда, сволочь! Но Карина не могла никуда уйти, потому что ее бейдж был плотно намотан на Машин кулак. Когда ее кое-как отцепили от визжащей Маши подбежавшие книжники, Маша успела схватить Карину за волосы и, насколько хватило размаха, влепить ей пощечину.

– Не смей больше никогда ничего обо мне писать! – кричала Маша, захлебываясь рыданиями. – И не подходи ко мне больше никогда! Уйди же, господи, да уйди ты! Не смотри на меня так! Уберите ее куда-нибудь!

Карина отошла на несколько шагов, присела на корточки и смотрела на Машу с благоговением и ужасом. На вид ей было не больше двадцати: бледная, худая, черноволосая, с неестественно вздернутым миниатюрным носом. На ее белой, как луна, щеке расплывалась малиновым позором Машина пощечина.

Машу взяли за плечи, куда-то повели, она заливалась слезами.

– Зачем она мне все испортила? – всхлипывала она. – Это был такой счастливый день, зачем она пришла? Да