Читать книгу - "Некоторые вещи уже произошли - Татьяна Михайловна Замировская"

Во всяком случае, теперь ей было понятно, откуда корни у этого дурацкого сна про бронхи. Это все теткин медведь со вкусом человека. Какой вкус у человека?

Дарина, изогнувшись, лизнула себя в изгиб локтя. Человечина была белой, безвкусной и безыскусной колбасой. Дарина подошла к зеркалу – огромная белая колбаса, вот она что такое.

Несколько вечеров подряд она бродила по рынку, будто призрак, в поисках подходящего материала. Однажды ее взгляд задержался на завернутых тугими, немножко надутыми кольцами бледных колбасах, чуть-чуть напоминающих ее икры и предплечья. Дарина, смущаясь того, что продавщица, свивающая колбасы в тугие и будто невесомые шланги, заметит это сходство, нарочито безразличным голосом спросила, а что это за колбаса такая.

– Белая колбаса Айя-Браски, – важным голосом сказала, поигрывая колбасой, продавщица.

Смеется надо мной, поняла Дарина. Конечно, смешно, подходит женщина с колбасными такими предплечьями и хочет купить себе немножко еще.

Тут Дарина поняла: она и есть эта колбаса. Надо брать.

– Айя-Браску мне, – серьезно сказала она. – Много.

– Чего? – спросила продавщица. Видимо, первоначально Дарина как-то не так расслышала название колбасы.

Дарина молча указала на колышущиеся коконы колбас.

– Сколько вам? – протянула продавщица.

Дарина еле дотащила пакет домой. Колбасы были будто живые и стремились расползтись из пакета как угри. Толщиной они были с велосипедную камеру. Дома Дарина внезапно поняла: да что же можно приготовить из них? Какой в них вообще смысл? Она грустно вывалила на стол белую груду. Потом повесила гирлянду из шлангов себе на шею – колбаса на колбасе, красота. Дарина подошла к зеркалу, чтобы окончательно убедиться в том, что она никогда в жизни не выглядела настолько по-идиотски, – и не поверила своим глазам. Почему-то в отражении в зеркале колбасы были намного больше – тугие, надутые, они приветливо колыхались, как дирижабли.

Чудо, поняла Дарина. Вот оно. Настоящее чудо.

С чудом обычно сразу понятно что делать. Это повседневность приходится как-то распаковывать, оформлять, искать ей применение. А с чудом все ясно, никаких вопросов.

Она так и готовила блюдо перед зеркалом – дирижабли колбасы послушно двигались куда надо (Дарина довольно быстро научилась определять зеркальное право-лево), укладывались слоями, надувались и сдувались там, где положено. Там, где можно было лепить, словно из мягчайшего в мире воздушного пластилина, Дарина лепила, чувствуя в ладонях давно забытую пульсацию; в тех точках, где надо было чуть-чуть отрезать, колбаса вертляво поддавалась зеркальному тесаку, как самая послушная в мире корова, мечтающая быть съеденной. Там, где необходима была тестяная раскатка, сжимающее усилие, телесная тяжесть, Дарина ложилась прямо перед зеркалом на колбасу и приминала ее к полу, чтобы та не всплывала, не взмывала к потолку, а подчинялась гравитации и вбирала в себя отпечатки Дарины. К утру у Дарины была готова ее точная копия – во всяком случае, в зеркале она видела еще одну Дарину, невесомую и жирную, целиком вылепленную из первозданного материала, из которого боженька наверняка создал и изначальную, первую Дарину, – из белой колбасы Айя-Браски. Дарина ощущала такое удовлетворение, что даже поймала себя на мысли: а стоит ли завтра вообще идти в Кк?

К тому же вне зеркала получившееся выглядело настолько непрезентабельно, что Дарина, стараясь даже не смотреть на него, просто накинула поверх блюда кухонное полотенце, а сверху еще навалила слоев целлофана – так даже удобнее будет тащить все в такси.

Назавтра на встрече Кк Дарина так волновалась, что к ней из сочувствия даже никто не подходил, – она отводила взгляд (вслух бы она сказала «отводила взор», отметила мысленно Дарина – и тут же себя в очередной раз возненавидела за эту убогую книжную церемониальность и неспособность разговаривать с людьми открыто и спонтанно), жалась к стене, отворачивалась; кое-как поздоровалась с Марой и Германом. Герман вопросительно округлил глаза: получилось? – а потом, приложив кулаки к ключицам, мило помахал локтями, как в танце маленьких утят: видимо, спросил, приготовила ли Дарина себя как уточку.

…Когда наконец-то ее объявляют, Дарина от волнения даже не может зайти в кухню, чтобы схватить поднос. Хозяйка приобнимает ее за плечи и ведет будто на казнь. Дарина стесняется своих плечей (и того, что она плебейски подумала именно «плечей», а не «плеч») – вот хозяйка потрогала их, и, наверное, ее пальцы погрузились туда, как во взбитое безвкусное масло.

Дарина выносит себя, ставит на стол, зажмуривается и сдергивает кухонное полотенце одним решительным жестом, как фокусник. Потом, стараясь не раскрывать глаз, посматривая под ноги какими-то щелочками, пятится обратно, к стеночке.

Сквозь спасительно неразличимый гомон она слышит, что гости как-то распределили колбасу по тарелкам: смущенно звенят вилки – то о зубную кость, то о фарфор.

– Ой, а что это там внутри? – слышит она чей-то голос.

– Надо же, какая она! – поддакивает кто-то.

– Офигеть! – кричит женский голос.

К ней подскакивает Мара и щелкает перед ее прищуренным лицом пальцами: раз, два, три, а ну-ка открой глаза, дорогуша.

– Что ты туда вообще положила?! – спрашивает она. – Все в шоке вообще. Что это такое невероятное?

«Белая колбаса Айя-Браски», – хочет сказать Дарина, но не может: это съели ее язык.

– Тебе как это удалось?! – Мара хохочет. – Признавайся! Что там?!

Дарина медленно поднимает руку, чтобы потрогать язык, но ничего не происходит: кто-то съел ее руку.

– Невероятно, – говорит ей Герман. – Кто бы мог подумать, что внутри будет такое!

Дарина хочет уйти, но ноги не двигаются: их уже разобрали.

– Очень вкусно, – слышит она отовсюду затихающие (кто-то ест ее уши) голоса. – Ты такая молодец, ты идеальная, в тебе все идеально.

Идеально, думает Дарина и наконец-то исчезает совсем.

Последнее, что она видит перед тем как исчезнуть, – ее идеальное тело улыбается и плачет, и его все обнимают и поздравляют, и оно действительно идеальное, и как жаль, что дальше оно пойдет без нее одно, пойдет без нее само: бедное, белое, красивое, самое красивое в мире, самое лучшее, лучше всех.

Пощечина

Вот она снова здесь, – сказала Маша, выглянув на сцену. – Сидит. Там, в первых рядах, в фиолетовой кофте.

– Может, это не она, – Машин муж погладил ее по плечу. – Тебе она уже мерещится всюду.

Но это точно была она. Маша снова выглянула из-за шторки и прищурилась: фиолетовое пятно превратилось в пляжный зонт, чернильный тюльпан, могильную погибель. Какое странное слово «мерещится», неужели так может сказать живой человек – «мерещится»? Может быть, муж ей тоже мерещится?

Уже пятый раз подряд Маша видит ее на встрече с читателями. Как она перебирается из города в город? Покупает ли она билеты