Читать книгу - "Рассвет русского царства. Книга 16 - Тимофей Грехов"

уйти. Он мог остаться за Волгой, у Яика, со своими людьми и с деньгами Казимира, и ждать, пока мы перебьём братьев, а потом прийти на пустое место. Так поступил бы хитрый человек. Хасан поступил иначе. Он пришёл сюда. Он встал рядом с братьями. И когда увидел, что они ведут вас всех под ядра, он сделал то единственное, что могло остановить резню — ударил по тем, кто её начал.

Я замолчал, давая перевести.

— Вы можете сказать, что он предал братьев. Я же скажу, что он не предал никого из вас. Каждый, кто сейчас стоит под откосом живой, стоит там потому, что бой кончился к полудню, а не к ночи. Если бы Хасан не ударил, я бил бы из пушек до темноты, и никого из вас здесь бы не было. Вы лежали бы на льду рядом с теми одиннадцатью тысячами, которых мои люди вчера считали до ночи.

Под откосом кто-то крикнул. Коротко, злобно. Оцепление шевельнулось, послышался глухой звук удара и крик оборвался.

— Хасан выбрал жизнь, — продолжил я. — Для вас. Для ваших жён, которые ждут в аулах, и для ваших детей, которые не знают, что здесь было. Он выбрал, чтобы Орда осталась. Чтобы остались ваши стада, ваши юрты и ваша вера. Я не трону ни одной мечети. Я не трону ни одного муллу, который не поднимет на меня людей. Это моё слово, и слово это я даю потому, что Хасан просил меня об этом.

Это было не совсем так, но кто об этом знает.

— Сегодня Хасан выйдет против Муртазы. Один на один, при вас, с саблей. Я этого не велел. Он сам не захотел, чтобы брата его казнили русские, как разбойника. Он даёт брату умереть с саблей в руке, как умирают воины. И пусть Аллах рассудит, кто из них был прав.

Кара-Булат перевёл последнее и добавил что-то от себя. Я вопросительно посмотрел на него.

— Я сказал: слушайте, — шепнул он. — Иначе не поймут, что это конец речи.

Я кивнул и отошёл к краю круга.

Хасан вышел первым.

Сабля в правой руке, круглый щит на левой. Куяк без рукавов, чтобы плечи ходили свободно. Двигался он легко, как идут по своему двору. Встал в середине и стал ждать.

Муртазу подтолкнули в спину. Он дёрнул плечом, огрызнулся на воина и пошёл сам. Ему дали саблю, его же, взятую вчера в сугробе, и щит из ордынских трофеев. Он взял, взвесил в руках и, посмотрев на брата, что-то сказал на татарском.

Что он сказал, я не понял. Кара-Булат сказал мне позже, что Муртаза назвал брата собакой урусов и пожелал ему сдохнуть на цепи. Хасан не ответил.

После чего они сошлись.

Муртаза ударил первым. Сверху, как рубят с коня, и Хасан принял удар на щит. Второй удар пошёл сбоку, в бедро, Хасан отбил саблей и отпрыгнул, разорвав дистанцию. Муртаза быстро сблизился и нанёс третий удар, и снова сверху. Муртаза бил как молотом, и каждый удар был такой, что, попади он, разрубил бы куяк до рёбер.

Но он не попадал.

Хасан отходил по кругу. Влево, всё время влево, к правой руке брата, заставляя того разворачиваться. Муртаза разворачивался медленнее. Ненамного… на полшага. Но усталость копилась.

На четвёртом ударе Хасан не отошёл, а шагнул внутрь. Принял саблю Муртазы на щит, и тот треснул. Хасан сплюнул и бросил щит на снег. Словно освободившись от ненужной ноши, Хасан стал в разы быстрее. Или он специально двигался медленнее чем мог, чтобы усыпить бдительность брата… не знаю. В общем, свободной левой рукой он схватил Муртазу за запястье, и они закрутились на месте, и сабля Муртазы чиркнула по плечу Хасана. Я видел, как разошёлся куяк и как под ним появилась красная полоса. Неглубокая ссадина появилась на плече.

Хасан оттолкнул брата и отскочил.

Муртаза увидел кровь и пошёл вперёд. Быстро… слишком быстро для человека его веса, и я подумал, что вот он и сделал то, чего ждал Хасан.

Хасан ударил дважды.

Первый удар в щит, чтобы Муртаза поднял его и закрыл себе глаза. Второй снизу, из-под щита, поперёк живота, коротким и злым движением, каким режут, а не рубят.

В этот момент Муртаза замер и опустил щит. Посмотрел вниз. Куяк на животе разошёлся, и из-под него повалились кишки. Он сделал ещё шаг, уже без сабли, сабля выпала, и осел на снег, обеими руками держа то, что вываливалось.

Хасан подошёл к нему.

Наклонился. Что-то сказал по-татарски, крайне тихо… только для него. Я не слышал слов и потом не спрашивал. Есть вещи, которых мне знать не следует.

Муртаза поднял голову. Хотел ответить. Не успел. Хасан ударил его в шею, один раз, и голова покатилась по снегу.

Тишина стояла такая, что я слышал, как под откосом кто-то плачет.

Потом люди Хасана закричали. Хором, на одной ноте, и в крике этом звучало:

— ХАСАН. ХАСАН. ХАСАН!

Пленные под откосом молчали и смотрели. Но я видел лица, на них не было ненависти. На них было другое. Они разглядывали его, как разглядывают нового хозяина.

Хасан выпрямился, поднял саблю над головой и медленно повёл ею по кругу, показывая всем. Потом опустил и пошёл к своим.

Кровь с плеча капала на снег.

— Пусть Фёдор зашьёт, — сказал я Ратмиру, — сегодня же.

(От авторов: поединков за трон в Большой Орде как обычая не существовало. Споры между чингизидами решались курултаем, ядом и ножом в спину, реже открытой войной. Но поединок перед войском, когда сходятся лучшие бойцы двух сторон, степь знала хорошо: вспомним Темир-оглана и Григория под стенами Курмыша. Дмитрий сознательно смешал два обычая. Если бы Дмитрий просто казнил хана, то тот стал бы для степи мучеником, а вокруг мученика собираются мстители. Убитый же в честном бою собственным братом, при войске и пленных, он становился просто проигравшим, а Хасан получал то единственное, что нельзя купить за деньги: право сказать: «Аллах рассудил».)

Простояли мы лагерем ещё три дня.

Раньше нельзя было. Раненых две тысячи, и половину из них нельзя было трогать первые сутки. Фёдор сказал мне это, и я не стал спорить, потому что сам знал.

За три дня в лекарских шатрах умерло ещё сто семьдесят с лишним человек.

Живот, грудь, раздавленные кости, рубленые головы. Те, кого в первый день велели унести к дальнему костру… ушли почти все. Из тех,