Читать книгу - "Рассвет русского царства. Книга 16 - Тимофей Грехов"

привести сына в Сарай ко двору. Четвёртого женю на своей сестре. Оставшиеся трое… — он пожал плечами. — У них будут несчастья… в степи много волков.

— Это ты удержишься год.

— А ты как хочешь?

— Я хочу, чтобы ты убрал под собой саму землю, на которой они стоят. Мурза силён тем, что у него есть кочевье и люди, которые за ним идут, куда бы он ни пошёл. Отними кочевье, дай на его место землю. Не пастбище, а землю с межой, за которую отвечает он и которую нельзя передавать по наследству. Построй на этой земле деревню. Дай мурзе с этой деревни доход, но пусть доход этот идёт через тебя. Тогда мурза будет держаться за землю, а не за саблю. И бунтовать ему станет невыгодно, потому что бунтующий потеряет землю… а богатство на тот свет с собой не унесёшь.

— Степняк не пашет, — покачал головой Хасан.

— Это пока он не пашет. Потом увидит, как пашет соседний русский, и зимой ест хлеб, когда у степняка кончилась баранина. Через десять лет и он, если не помрёт, будет пахать. Через двадцать не вспомнит, что не пахал. Я не говорю, что это будет завтра. — Я сделал паузу смотря в глаза Хасану. — Я говорю, что если ты этого не начнёшь, то мне или другому воеводе придётся снова идти в Степь. И я не уверен, что он будет также добр, как я.

— Ты и добрый? — усмехнулся Хасан.

— Да, я добрый, — повторил я. — Ведь за всю ту пролитую кровь, несчастья, сожженные деревья… я мог бы вырезать всю степь. И был бы в своём праве. — Я видел, как Хасана пробрало. Тогда я продолжил. — И я не берусь обещать, что мой преемник будет также добр, как я.

Он надолго задумался. Потом сказал.

— В твоих словах есть смысл. И я понял, что ты не спрашиваешь моего совета, а говоришь, как должно быть. — Я кивнул, и он продолжил. — Я сделаю как ты говоришь, но не сразу. Первый год не трону кочевий. Иначе не удержусь и до весны.

— Согласен, — сказал я. — Первый год не трогай.

Мы ещё много говорили.

О монете, которую он хотел чеканить, а я не хотел никакой, кроме московской. Тут сошлись на том, что первые пять лет Сарай чеканить ничего не будет и живёт на московском серебре, а дальше посмотрим.

О ярлыках. Он хотел выдавать их мурзам сам, как делал отец. Я сказал, что ярлыков больше не будет, будет грамота, и на грамоте две печати, его и московская. Он скривился, но кивнул.

О заложниках. Тут не спорили. Сыновья всех значимых мурз едут в Москву, учатся при дворе. В Кремле вместе с Иваном будут учиться не все. Но этого я Хасану не сказал.

Потом я перевёл разговор.

— Ты знаешь, что готовится в Крыму?

— Слышал про османов.

— Мехмед пойдёт на Кафу. Скорее всего, летом. Может, следующим. Менгли-Гирей это знает, потому и убрал войско из Литвы. Когда Кафа станет османской… тогда от твоей южной границы до земель султана будет два перехода. А он враг очень сильный, с пушками, которые не хуже моих, и с флотом, которого у меня пока нет.

Хасан молчал, я же продолжил.

— Мне нужно, чтобы к тому времени Орда была под Москвой не на словах. Здесь я оставлю гарнизоны, которым ты выделишь земли, где они станут строить дома и растить своих детей. — Я прищурился. — Хочу чтобы, когда султан пришлет к тебе своих людей с подарками, ты знал, что подарки эти обойдутся тебе головой, и знали об этом все вокруг тебя.

— Это ведь не всё? — спросил Хасан.

Я усмехнулся от его догадливости.

— А после мы с тобой поведём тумены на Крым. Русские, казанские и твои полки должны будут опрокинуть османов обратно в море.

Глава 14

Как я уже говорил, сопротивления от жителей Сарая я не ждал. Сарайцы миролюбием никогда не отличались, просто со слов Хасана выходило, что все, кто мог держать саблю, лежали на льду в трёх переходах позади нас или шли за обозом в оцеплении. В Сарае остались старики, женщины, купцы и городская стража, которую в мирное время ставили гонять воров с базара. Стен у города не было. Точнее, были когда-то, но их давно разобрали на камень для дворцов. Стена им была не нужна, потому что ордынцы были высокомерным народом, с ранних лет им рассказывали про походы Чингисхана и Батыя. И сама идея того, что кто-то осмелится идти на Сарай, казалась немыслимой. Даже история с Тамерланом не искоренила этого.

— Когда мы войдём, — нарушил я тишину, — ты выйдешь к людям. На базарной площади, или где у вас там собираются. И произнесёшь речь. Первое, что войны больше нет, и что войну проиграли братья, а не Орда. Второе, что Орда с этого дня под рукой Великого князя Московского, и что это спасло её от истребления. Третье, что вера остаётся, мечети остаются, а торг открывается завтра же. Четвёртое, что всякий, кто держит у себя русского полоняника и не выдаст его до вечера, будет повешен на своих же воротах. Как ты это скажешь, твоё дело. Но эти четыре вещи должны прозвучать при всех.

Он кивал.

Тогда я перешёл к вопросу о пленных.

— Четыре тысячи, которых мы гоним за обозом. Ты, наверное, ждёшь, что я отдам их тебе?

— Жду, — ответил Хасан

— Не отдам, — тут же сказал я.

Он вскинул голову, и я поднял ладонь, давая ему понять, что ещё не закончил.

— Слушай меня. Эти четыре тысячи три дня назад стояли под бунчуком Муртазы. Они видели, как ты ударил ему в спину, и они видели, как ты вспорол ему живот. Половина из них скажет тебе спасибо. Половина будет ждать ночи, чтобы перерезать тебе горло.

— Тогда что?

— Из Москвы в Великий Новгород строится большая мощёная дорога. Пленники начнут строить такую же дорогу из Москвы в Нижний Новгород. Думаю, лет пять это займёт, не меньше. Кормить их будут сытно, бить будут только за провинности, лекарей при них своих поставлю. Когда достроят, вернутся сюда. И вот тогда, через те