Читать книгу - "Император Пограничья 33 - Евгений И. Астахов"

Нож с тамгой подготовили ещё при найме. Значит, заказчик заранее рассчитал, что при учёте моего вмешательства Джахангир сражение не выиграет и проигравший хан придёт к победителю пить из общей чаши. Убить кого-то из них в бою он и не пытался: на поле чужого следа не оставишь. А после двух таких смертей жузы резали бы друг друга годами, и рода Среднего разошлись бы по двум лагерям. Такая война ничего не давала ни хану, ни Джахангиру, ни Каганату, лишь продавшему отраву. Выгодна она была только тому, кому не нужен один победитель вообще.

Я почувствовал холодную злость, какая приходит перед боем и не мешает думать. Потёмкин умер на вопросе, кто стоит за ним, Кейвана клятва убила на полуслове, едва он начал называть имя, а эти двое своего нанимателя попросту не знали. Всё делали чужие руки, и в этом узнавался почерк хозяина Кейвана, которого я давно звал про себя кукловодом.

— Нанимал их не Каганат и не кто-то из вас, — сказал я ханам. — У вас обоих есть общий враг, и сегодня вечером он остался ни с чем.

Джахангир всё ещё не сводил глаз с перстня.

— Выходит, теперь я твой должник.

— Принимаю твой долг, — ответил я. — Однажды я приду за этим долгом.

Благодарность забывается, а долг хана из рода Джучи можно однажды взыскать. Когда дойдёт до большой войны с Бездушными, взыскивать его я собирался тысячами всадников Старшего жуза.

Велев налить новую чашу, Абулхаир отпил и сам, без работника, отнёс её гостю.

Остаток пира Гаврила пробовал каждое блюдо раньше меня и к ночи заметно подобрел. Служить дегустатором ему, похоже, нравилось больше, чем охранником.

Через два дня у родовых курганов Среднего жуза Абулхаир вернул голову покойного хана Среднего жуза Барака в его могилу. Над старыми насыпями кладбища, раскинувшегося на пологом склоне у речки, торчали шесты с выгоревшими лоскутами. Завёрнутую в белое полотно ношу хан опускал сам, стоя на коленях на краю ямы, а вокруг молча ждали рубасы и аксакалы родов. Кенжебек держался рядом, бледный, со стиснутыми зубами. Засыпать яму начал он, первым бросив в неё горсть земли, а после похорон хан при всех оставил ему отцовский очаг и назвал рубасы отцовского рода.

Смыть позор отца сын не мог, и на глазах у всех родов это сделал Абулхаир. Принять такое из чужих рук значило согласиться, что честь семьи восстановил не он. Только Джахангир, под чью защиту он перебрался, уже склонился перед ханом, и Кенжебек принял предложенное, не видя другого выхода. Толику власти же хан оставил ему не из милости: убить сына Барака здесь и сейчас значило начать с жузом кровную вражду, а живой Кенжебек удержит рода, идущие за именем его отца.

Я смотрел на могилу издали, не подходя. В строке об этом дне должны прославить хана, которому ответили предки. Встань у могилы русский князь, и песня выйдет о чужаке. Поэтому я остался у вертолёта, где Галиев уже прогревал двигатель. Всё, что мне было нужно, мы с Абулхаиром обсудили ещё ночью. Хан признал за собой новый долг и при рубасы воздал мне почести за сдержанное слово. Теперь он пошёл бы за мной в огонь и в воду, а когда настанет время Великого похода против Бездушных, на мой зов ответит вся степь.

— Ваше Высочество, — пилот высунулся из кабины, — тут какой-то жеребец третий раз подходит и смотрит на винт. По-моему, он что-то замышляет.

Айшуак, возвращаясь к коням, задержался в двух шагах от меня и коротко кивнул. А что без меня хан остался бы один против отца и сына, пока его магов, оставшихся без духов, расстреливали бы с флангов, знают сам хан, Айшуак и рубасы обоих жузов.

Весной расчётный центр Казённого приказа закрывал недоимки первого продналога, и к середине мая работа подходила к концу. Днём в длинной комнате на нижнем этаже шуршали бумагами и щёлкали ручками два десятка писарей, а к позднему вечеру в ней остался один Германн. Лампа с жестяным колпаком горела только над его столом. Вдоль стен на стеллажах теснились серые коробки из воеводств с выведенными мелом на торцах названиями земель. За окном цвела черёмуха, и от стекла тянуло холодом, всегда приходящим в Пограничье вместе с ней.

Коробки с бумагами по крестьянским дворам, числившимся беглыми, пришли сегодня, позже всех, после весенней сверки, как он и предупреждал в апреле. Ждать их велел князь. Отправлять запросы в воеводства он не позволил: Германн сам должен был найти в коробках шесть деревень с карты Крылова и посмотреть, кто их межевал. Внутри лежали выписки о недоимках с подшитыми к ним погашенными листами. Белозёров вынимал их по одной.

Недоимок за свою службу казначей перевидал тысячи. Обычно за каждой стоял неурожай, пожар или хозяин, пропивший семенное зерно, и долг переносили на будущий год. С этих дворов спрашивать было уже не с кого. В бумагах их хозяева числились беглецами, а Германн с того апрельского утра знал, где их на самом деле нашли, и весь вечер у него тяжело ныло под рёбрами.

Каждую выписку чиновники заполняли по листу на надел. В неё переносили двор, имя хозяина, меру земли и номер комиссии, выдавшей документ, чтобы при ошибке в обмере знать, кому за неё отвечать. Отыскав первую деревню с карты в верхней коробке, казначей увидел в графе межевания сто четырнадцать. Германн записал число на отдельный листок. У второй номер оказался тот же. В выписках по третьей и четвёртой деревням, лежавших в коробке другой земли, номер тоже не изменился. Дойдя до пятой и шестой, он уже знал ответ и всё равно проверил каждый знак. Все шесть межевала одна и та же комиссия.

В каждом воеводстве видели в своей коробке пару деревень, не больше, и совпавший номер ничего там не значил. Выписки трёх земель сходились только здесь, в Угрюме, принимавшем книги от казначейств всех княжеских владений. Свести их мог он один.

В конце каждого погашенного листа стояла размашистая подпись главы комиссии с хвостом, загнутым вниз. Такую закорючку граф уже видел в апреле на столе князя, на бумаге старосты Фрола. Выходило, что та же сто четырнадцатая комиссия этой весной мерила и Студенцы, и все семь пустых деревень до единой обошла одна команда.

Германн перевернул ближний лист. Под крестом хозяина поимённо значились жена и трое детей, и младшему не исполнилось года. Поверх всего листа лиловел штамп «Погашен», поставленный в воеводстве, где двор сочли беглым. Свою