Читать книгу - "Император Пограничья 33 - Евгений И. Астахов"

дочку Белозёров когда-то вписывал в родовую книгу сам, и от вида чужих детских имён под расплывшейся краской у него сдавило горло.

Перстень, как оказалось, он крутил на пальце с первой коробки. Германн отнял от него руку и выпрямился. Весь вечер он просидел, сгорбившись над столом, а теперь развернул плечи, и сутулиться больше не хотелось. Бумаги он сложил в привычном порядке: наверх итог с номером комиссии и фамилией главы, под ним выписки по шести деревням, ниже погашенные листы. Не назвав князю за всю службу ни единой цифры, которую потом пришлось бы поправлять, он и эту сверил ещё раз, с начала до конца. Белозёров давно усвоил: ошибка в расчёте похожа на мышь в амбаре. Заметил одну, значит, их там уже десяток, а не заметил ни одной, значит, плохо смотрел. Итог он убрал не в казённую папку, а в ящик к книге тайных средств. Князь вернулся из степи несколько дней назад. Утром бумаги лягут к нему на стол. Только теперь казначей погасил лампу и встал.

[1] Тамга — это родовой или фамильный знак (печать, тавро), который использовался тюркскими, монгольскими и некоторыми другими евразийскими народами.

Глава 12

В середине мая в Шарлоттенбурге зацвели каштаны, и окна малого кабинета не закрывали до темноты. Герцог Хильдеберт Меровинг приехал в Берлин сам, предупредив всего за сутки, и привёз одну кожаную папку. Герцог Альбрехт Габсбург сразу это отметил. Ради бумаг, которые можно отправить с курьером, правитель Парижа через пол-Европы не ездит, а значит, у француза тоже не нашлось ответа, и искать его им предстояло вдвоём.

Откупорив перед гостем бутылку минеральной воды, слуга налил хозяину коньяку. Для француза Альбрехт велел подать марку, какой тот у него ещё не пробовал.

— Новая, — Меровинг повернул бутылку этикеткой к свету. — Вы меня балуете, Альбрехт.

— Я вас берегу, — буркнул берлинец. — На этом заводе у меня пока никого нет.

— Тогда и я буду вас беречь, — Хильдеберт налил себе воды. — На заводе вашего коньяка у меня кое-кто есть уже давно.

Альбрехт покосился на свой бокал и отодвинул его.

Француз, в светлом льняном костюме и с неизменной мягкой улыбкой, сидел в кресле свободно, по-хозяйски, хотя являлся здесь гостем. Габсбург в мундире, застёгнутом до горла, устроился напротив, и лампа высвечивала залысины на его высоком лбу. В окне, выходившем во внутренний двор, к Большой оранжерее, виднелся садовник, подравнивавший ножницами самшитовый бордюр. На шкафу в простенке стояла клетка с механической птицей, купленной в Вене. Дверцу с тех пор открывали редко, и в кабинете стояла тишина. Птица знала одиннадцать мелодий и потому сидела в клетке: в Шарлоттенбурге так обходились со всеми, кто знал больше, чем требовалось.

Собрались они из-за Перми. Всю зиму копивший наёмников князь Абамелек-Лазарев целил в Ижевск, а дороги в Прикамье вот-вот должны были просохнуть, и удара ждали со дня на день. На этом городе пермяк мог не остановиться и двинуться на юг, к Ромашкинскому месторождению. Там Платонов теперь владел долей в заводе Новой Письмянки, а Урусов с Усмановым, его компаньоны, ходили у него в должниках. Тогда русскому придётся вмешаться. Ставить же против него имело смысл, только зная, с чем он выйдет в поле. Длинноруким Габсбурга звали недаром: в чужие войны он вмешивался охотно, не покидая Шарлоттенбурга, и очередная свара в Сибири подходила ему как нельзя лучше. Прозвище Альбрехт одобрял. Длинные руки хороши тем, что, когда по ним бьют, до головы обычно не достают.

Почти всё, чем Платонов воюет, герцоги уже видели под Астраханью глазами фон Редерна: его магию, гусеничные машины и установки площадного огня. Детройтская техника, по расчёту берлинца, стояла теперь в ангарах без запчастей, потому что после октябрьского визита Хранительница с поставками не спешила. Клин в их отношениях держался, и в этом Альбрехт не сомневался. Зато что именно растёт в Гавриловом Посаде, не знали ни в Берлине, ни в Париже.

Неведения герцог не терпел ни в чём, а в том, что касалось Платонова, тем более. В Великом Новгороде, посреди заседания глав Бастионов, этот мальчишка притянул его к полу его же пуговицами, заставив правителя Берлина поклониться ему при всех. Вслух об этом в Шарлоттенбурге не говорили, а сам герцог с яростью в сердце помнил ту минуту до мелочей.

— Начну с железнодорожной ветки, — Габсбург придвинул к себе свою папку. — Мой человек угостил в трактире под Суздалем дорожного мастера, смотрящего за путём до самого Посада. Тот хвастал, что по нагрузке на ось его участку нет равных во всём Содружестве. Тяжёлые составы ходят по нему только в темноте. Каждую ночь, Хильдеберт.

Достав из кармана пиджака записную книжку, Меровинг сделал в ней пометку. Шпионаж, по опыту Габсбурга, на девять десятых состоял из оплаченной выпивки, и в бюджете Шарлоттенбурга эта статья давно обогнала расходы на порох.

Остальное оба знали из донесений, приходивших с осени и сведённых теперь воедино. В дальнее крыло не пускали даже собственных мастеров. Нуждавшийся в рабочих руках Гаврилов Посад нанимал людей со стороны, а вместе с ними туда проникали и агенты. Часть из них осенью пропала без следа, зато оставшиеся доносили исправно, и за зиму ни одного не тронули. Альбрехт считал это лучшим доказательством того, что их не раскрыли. Вдобавок Платонов, открыто объявив на всё Содружество глубинную разведку недр, разослал по своим землям партии геомантов.

Отдельно Габсбург думал о том, на какие средства всё это строится. Фон Редерн написал в Шарлоттенбург прямо: Платонов развалил коалицию, оставив Вадбольского без денег. Всё лежавшее у астраханца на счетах ушло накануне выплаты хану куда-то налево, и сумму герцоги знали точно, сами дав изрядную её долю. Краденое в государственную книгу не впишешь, не признавшись в воровстве. Значит, у мальчишки водились большие средства, которых в его отчётности не значится, и при этой мысли челюсть у Альбрехта сама выдвинулась вперёд.

— Мои люди среди поставщиков пишут, что расплачиваются с ними не со счетов Казённого приказа, а с частных, и щедро, не торгуясь, — щёлкнув замком своей папки, Меровинг положил поверх берлинских бумаг исписанный лист.

Пятый признак лёг к четырём остальным: стройку в Посаде оплачивали из тех самых средств.

Сложившуюся ещё осенью версию разделяли и берлинские, и парижские агенты: там льют осадную пушку тяжелее всех, какие знал свет, чтобы по рельсам довезти её до чужого барьера. Тогда Габсбург счёл её сказкой для газетчиков, а теперь оценивал накопившиеся за зиму подробности как оружейник. Берлин веками ковал броню и каркасы для тяжёлой техники всей Пруссии, и