Читать книгу - "Рассвет русского царства. Книга 16 - Тимофей Грехов"

плеча, глубокая, до кости, но кость уцелела. Он смотрел на меня с ужасом, потому что понимал, куда попал и кто над ним стоит с ножом. Я сказал ученику: шей. Тот пожал плечами и стал шить. Ордынец сначала дёргался, потом понял, что его не режут, а зашивают, и обмяк. Когда закончили, он сказал что-то по-своему. Ученик спросил меня, что это. Я ответил: «наверное, спасибо». Хотя ни слова не понял.

Так и шло. Стрела. Сабля. Копыто. Копьё. Снова стрела. Между ними я мыл руки в солевой воде, вода становилась розовой и её меняли.

Фёдор с Инной работали в другом конце шатра. Я слышал их через занавески. Она считала вдохи, он говорил «держи», она отвечала «держу», он говорил «ещё», и снова тишина, и снова счёт. У них получалось. Они давно работали вдвоём, и слов им нужно было меньше, чем мне с учениками.

К темноте у меня перестали разгибаться пальцы. Я сел на край саней и стал их разминать.

Тогда пришёл Ратмир.

Он вошёл под полотно, стряхнул снег с плеч и встал передо мной, глядя на мои руки.

— Вернулся Ярослав, — сказал он. — Привёз обоих. Муртазу и Шейх-Ахмеда.

— Живых?

— Муртаза живой. Связан, посажен в клеть при обозе, охрана из курмышских. Шейх-Ахмед мёртвый. Княжич его сам сразил. Один на один.

— Ярослав жив? — спросил я сразу, не дав ему договорить.

— Жив и здоров, на нём ни царапины.

Я выдохнул. И только тогда заметил, что до этого не дышал.

Ратмир, не дожидаясь моих расспросов, стал рассказывать, будто сам там был.

Выходило следующее. Ханов догнали за бугром, в трёх верстах, там, где степь идёт волнами, и кони по глубокому снегу выдыхаются на первой же версте. Муртазу взяли сразу. Его конь провалился в сугроб, и хана стащили с седла, пока он вытаскивал саблю. А Шейх-Ахмед развернулся. Не побежал дальше. Увидел, что уходить некуда, и повернул коня. И крикнул, чтобы ему дали поединок.

— Княжич согласился, — сказал Ратмир. — Велел нашим отойти. Взял копьё у десятника. И они пошли друг на друга. С первого раза копьё Ярослава вошло Шейху в грудь и вышло со спины, а копьё Шейха скользнуло по щиту, затем кирасе княжича и ушло в сторону. Шейх ещё сидел в седле, когда конь пронёс его мимо. Потом упал.

Я кивнул, подумав, что у Шуйского и Бледного героизм попёр из ушей. Хотя, чего уж греха таить, если бы я был на месте Ярослава, то скорее всего принял бы вызов.

Слава Богу всё закончилось хорошо.

Потом Ратмир добавил, что тело Шейха привезли и положили отдельно, под попону, у клети с Муртазой. Пусть брат смотрит.

— Хорошо, — сказал я. — Иди.

Ратмир ушёл. Я посидел ещё немного, потом надел кафтан и пошёл к себе.

В главном шатре уже начали без меня.

Пиром это назвать было нельзя, для пира нужны столы, которых у нас не было, и изысканные блюда, которых тоже не было. Но буржуйка гудела, на ней стоял котёл, и в котле варилось конское мясо, а на лавке лежал хлеб, солонина, лук, вяленая рыба и стояли кувшины с хмельным. Шуйский, Холмский-младший, Долматов, Оболенский, Кара-Булат с перевязанной рукой, рязанский князь Василий Иванович, с которым в скором времени мне нужно будет обсудить один немаловажный вопрос. Я его откладывал, пока военная компания против Большой орды не закончится. Но уже сейчас очевидно, что победа не за горами. По сути, Рязанское княжество теперь в окружении Великого Московского княжества. Совсем как Тверь когда-то. И родство у него очень серьёзное с главной ветвью Рюриковичей. Василий Иванович Рязанский приходился Ивану (третьему) троюродным братом. Их дедом был легендарный Дмитрий Донской! Но и это ещё не всё. Женат Рязанский был на младшей сестре Ивана (третьего).

В общем, надо было быть крайне аккуратным. И я пока только строил план будущего разговора. Хотя я был уверен, что Рязанский тоже понимает в какой ситуации находится. И хотелось бы понять, на каких условиях он согласится преклонить колено перед Великим Московским князем.

— Дмитрий, ты где витаешь? — окликнул меня Ярослав.

Он сидел у самой буржуйки, грея ноги и, подняв на меня глаза, улыбнулся.

Я подошёл и обнял его. Молча. Потом сел.

Алексей подал мне полный до краёв кубок. Я выпил до дна, не почувствовав вкуса, и отдал ему пустой.

— Потери? — спросил я.

Шуйский посмотрел на Долматова. Тот тут же достал из-за пазухи листок. Читал он медленно, сбиваясь на цифрах.

И вот что получалось. Убитыми — тысяча десять человек. Точнее пока не скажет, сотники ещё ходят по льду и смотрят в лица. Ранеными две тысячи с лишним. Кто из них выживет, никто не знает. Больше всего легло в середине, у Долматова, и у Шуйского в первом клине. Холмские потеряли меньше. Тверские и рязанцы, стоявшие во второй линии, отделались полусотнями.

— А у них? — спросил я.

— На льду насчитали одиннадцать тысяч, — ответил Долматов. — Считали тела без повязок. Может, больше. Под конями не всех видно.

— Пленных?

— Тысячи четыре. Гонят к яру. Кара-Булат своих поставил считать.

Мурза при произнесении его имени кивнул.

— Четыре тысячи и ещё сотни три, — сказал он. — Ушло в степь тысяч пять. Может, четыре. Ночью не разберёшь. Уходили в разные стороны, кто куда… но это уже не войско.

Я сложил в голове.

Всего по нашим подсчётам у братьев было двадцать тысяч. Одиннадцать погибли на льду. Четыре тысячи пленных. Пять разбежались по степи, и собрать их теперь мог только тот, у кого есть имя и деньги, и таким человеком в степи с сегодняшнего дня был Хасан.

Тысяча наших против одиннадцати их. Для войны, по нынешним реалиям, это была небывалая цифра.

Второй кубок я выпил медленнее.

А потом стало легче. Не мне, всем. Хмельное делало то, для чего его и придумали, и через час в шатре уже смеялись.

Ярослав рассказывал про поединок с Шейхом, и рассказывал не так, как Ратмир. У Ратмира копьё вошло с первого раза. У Ярослава конь споткнулся, копьё повело, он чуть не выронил его, и Шейх летел на него с раскрытым ртом и чуть ли не с саблей в зубах, и только чудо, что святой Николай направил остриё куда надо.

Мясо съели, хмельное выпили всё. Пели и пили. Я не помню, что, но было