Читать книгу - "Режиссер из 45 III - Сим Симович"

Степана. Хильда смотрела в окно на ночную Москву, на огни, на мирную жизнь, в которую она попала чудом.

— Это сон? — спросила она.

— Нет, — ответил Степан, сжимая её руку. — Это жизнь.

Они приехали в общежитие. Вахтерша, увидев Степана с женщиной и ребенком, хотела было открыть рот и спросить про ордер, но посмотрела на лицо оператора и молча выдала ключ.

В комнате было тепло. На столе стоял ужин, приготовленный Алей.

Степан раздел спящего Ганса, уложил на раскладушку. Хильда стояла посреди комнаты, не решаясь снять пальто. Ей казалось, что если она разденется, сказка исчезнет.

— Хильда, — сказал Степан.

Он подошел к шкафу. Достал большую коробку.

— Я обещал. Помнишь? Там, в Берлине. И в фильме.

Он протянул ей коробку.

Она дрожащими руками сняла крышку.

Внутри, в шуршащей бумаге, лежало синее чудо. Шелк переливался в свете лампы, как жидкое небо.

Хильда ахнула. Она провела рукой по ткани.

— Синее… — прошептала она. — Как газ в горелке.

Она подняла платье, приложила к себе. Посмотрела в зеркало. Из зеркала на неё смотрела уставшая, изможденная женщина в грубом пальто и валенках, но в руках у неё была мечта.

— Спасибо, — сказала она, оборачиваясь к Степану. — Ты сумасшедший русский. Ты потратил всё, да?

— Всё, — легко согласился Степан. — И еще столько же потрачу. Надевай. Я хочу видеть.

Она ушла за ширму. Шуршала одежда. Степан стоял, боясь дышать.

Когда она вышла, комната словно стала светлее. Платье сидело идеально, струилось по её фигуре, делая её хрупкой и величественной одновременно. Цвет оттенял её глаза, делал их бездонными.

Степан подошел к ней. Он не знал, что делать. Обнять? Поцеловать? Упасть к ногам?

Он просто взял её руку, поднес к губам и поцеловал ладонь. Ту самую, шершавую ладонь рабочей женщины.

— Здравствуй, жена, — сказал он.

— Здравствуй, муж, — ответила она.

Владимир, который все это время стоял в коридоре, прислонившись к косяку, улыбнулся. Он тихо прикрыл дверь, оставляя их одних.

Его миссия здесь была закончена. Он не просто снял кино. Он переписал реальность.

Он вышел на улицу. Мороз жег лицо, но внутри было тепло. Он посмотрел на окна общежития. Там, за ситцевыми занавесками, горел свет.

— Снято, — сказал он в звездное небо. — Всем спасибо.

Но он знал, что «снято» — это только начало. Впереди была жизнь. Впереди был 1949 год. И он будет непростым. Но теперь у них был иммунитет. Иммунитет любви.

Глава 18

Московская зима сорок девятого года была не чета берлинской. Здесь снег не таял, едва коснувшись земли, а ложился плотными, скрипучими пластами, превращая дворы в лабиринты сугробов. Мороз стоял такой, что птицы замерзали на лету, а трамвайные провода звенели, как натянутые нервы.

Двор общежития киностудии на ВДНХ жил своей отдельной, суровой жизнью. Это было государство в государстве, где правили законы силы, хитрости и дворовой иерархии.

Ганс, которого по документам теперь звали Иваном Степановичем Кривошеевым (Большаков сдержал слово, и паспортистка, получив сверху звонок и снизу шоколадку, не задавала лишних вопросов), вышел во двор. На нем была кроличья шапка-ушанка с завязанными назад ушами, ватное пальто, перешитое из взрослого, и валенки. Он выглядел как типичный московский мальчишка, если бы не одно «но».

Он молчал.

Степан строго-настрого запретил ему говорить на улице по-немецки. А по-русски Ганс-Ваня говорил еще с предательским, мягким акцентом, глотая окончания и спотыкаясь на шипящих. Поэтому он выбрал тактику партизана: слушать и кивать.

Местная шпана — пацаны лет семи-десяти — уже делила снежную крепость. Ими командовал рыжий Витька, сын местного дворника, парень авторитетный и жестокий.

— Эй, новенький! — крикнул Витька, заметив Ганса. — Иди сюда!

Ганс подошел, сунув руки в глубокие карманы.

— Мы в войнушку играем, — объявил Витька, шмыгая носом. — Нас четверо, нам фашиста не хватает. Будешь немцем. Мы тебя в плен брать будем.

Ганс замотал головой. Быть «фашистом» он не хотел. Он слишком хорошо помнил, что это значит на самом деле.

— Чего мотаешь? — набычился Витька. — Немой, что ли? Давай, полезай на гору. Будешь отстреливаться, а мы тебя гранатами.

— Не буду, — тихо сказал Ганс. Он очень старался выговорить твердое «н», но получилось мягко: «Нье буду».

Витька прищурился. Дворовое ухо моментально уловило чужеродный звук.

— Ты чего так базаришь? Нерусский, что ли?

— Русский, — упрямо сказал Ганс.

— А ну скажи «кукуруза»!

Ганс молчал. Он знал, что на этом слове он сломается.

— Фриц! — радостно догадался Витька. — Точно фриц! Ребята, бей фашиста!

Толпа, почуяв жертву, двинулась на него. Снежок, слепленный из ледяной крошки, ударил Ганса в плечо. Второй — в ухо.

Ганс стоял, сжавшись в комок. Ему было страшно. Не боли, нет — в Берлине он видел вещи пострашнее разбитого носа. Ему было страшно выдать себя. Выдать маму. Выдать папу Степана. Он помнил ночные шепоты на кухне: «Нас не должны раскрыть».

— Че встал? — Витька толкнул его в грудь. — Плачь давай! Фрицы всегда плачут, когда наши приходят!

Ганс не заплакал. Он вспомнил Степана. Вспомнил его огромные руки, которые учили держать отвертку. Вспомнил, как Степан говорил: «Русские не сдаются».

Если он сейчас заплачет — он немец. Если он будет драться — он станет своим.

Витька замахнулся для удара.

В этот момент на крыльцо общежития вышел Степан. Он был в майке и наброшенном на плечи тулупе, вышел покурить. Увидев сцену у снежной крепости, он замер. Его первой мыслью было броситься, раскидать щенков, защитить.

Но он остановился. Он понимал: если он сейчас вмешается как «папочка», Ганса затравят. Двор не прощает жалости. Ганс должен пройти инициацию сам.

Степан сделал глубокую затяжку, прищурился и, глядя прямо в глаза приемному сыну через весь двор, чуть заметно кивнул. А потом одними губами, которые Ганс научился читать в грохоте цеха, произнес: «Бей».

Ганс перехватил этот взгляд. В нем он нашел опору.

Когда кулак Витьки полетел ему в лицо, Ганс не закрылся.