Читать книгу - "Режиссер из 45 III - Сим Симович"

прогорал свод печи, и герой бросался устранять прорыв.

Готовились тщательно. Пиротехники заложили дымовые шашки, подготовили безопасный огонь.

Но у стихии были свои планы.

В самый разгар дубля, когда Белов изображал героические усилия, что-то пошло не так по-настоящему. Старая печь, работавшая на износ всю войну, не выдержала форсированного режима.

Раздался хлопок, похожий на пушечный выстрел. Из летки, откуда выпускали металл, вырвался неконтролируемый сноп пламени и брызг. Жидкий металл плеснул через край желоба, потек на пол, пожирая кабели и деревянные настилы.

— Авария! — заорал дядя Миша. — Уходи! Все назад!

Началась паника. Осветители бросили приборы и побежали. Людмила на кране завизжала.

Белов застыл. Он стоял ближе всех к прорыву. По сценарию он должен был хватать инструмент. Но это была не игра. Огонь был настоящим. Смерть была рядом, на расстоянии вытянутой руки.

Владимир хотел крикнуть «Стоп!», хотел кинуться спасать актера.

Но вдруг Белов ожил. Видимо, три дня работы с дядей Мишей не прошли даром. Или в нем проснулось что-то, что дремало под слоем артистического грима.

Вместо того чтобы бежать, он схватил длинную кочергу, которая валялась рядом, и кинулся к желобу.

— Песок! — заорал он не своим, сценическим, а страшным, срывающимся голосом. — Песок давай!

Рабочие, увидев, что «артист» полез в пекло, опомнились. Дядя Миша и двое подручных подскочили с лопатами, начали закидывать убегающий металл песком.

Степан не побежал. Он даже не дрогнул. Он перевел камеру на этот хаос.

— Снимаю! — орал он сквозь рев огня. — Володя, я снимаю!

В кадре Белов, закрываясь локтем от жара, сбивал пламя. Его роба тлела. Лицо было перекошено от ужаса и напряжения. Но он не отступал.

— Давай! Дави его! — кричал дядя Миша, работая рядом плечом к плечу.

Через минуту прорыв был локализован. Металл застыл серой коркой. Огонь утих.

Белов выронил кочергу и осел на пол, хватая ртом воздух. Он смотрел на свои руки. Рукав робы сгорел, на предплечье вздувался огромный волдырь ожога.

К нему подбежал Владимир, подбежала медсестра с площадки.

— Саша! Ты как? Живой?

Белов поднял на режиссёра глаза. В них не было больше патрицианской надменности. В них была боль и удивление.

— Живой… — прохрипел он. — Владимир Игоревич… Мы сняли?

Дядя Миша подошел, стянул с себя рукавицы. Посмотрел на актера. Потом молча протянул ему свою огромную, черную ладонь.

— Ну, артист… — сказал он с уважением. — Ну, даешь. Я думал — сбежишь. А ты… Наш человек. Крещеный теперь.

Белов пожал руку сталевара. И улыбнулся — криво, через боль, но это была самая честная улыбка в его жизни.

— Сняли, — сказал Степан, опуская камеру. — Всё сняли. До последней капли.

Вечером они сидели на улице возле цеха. Смена закончилась. Над заводом висело то же багровое небо, но теперь с него падал снег. Черный снег — пепел, смешанный с ледяной крупой.

Все были вымотаны до предела. Белов с перевязанной рукой сидел на ящике, курил «Беломор», который стрельнул у дяди Миши. Людмила, все еще в грязной робе, сидела рядом, положив голову ему на здоровое плечо.

Степан сидел на холодной трубе, прислонившись спиной к кирпичной стене. Камера лежала у него на коленях, укрытая ватником. Он смотрел на летящий пепел и молчал.

Владимир подошел к нему.

— Ты как, Степа?

— Нормально, — голос оператора был тихим, севшим. — Знаешь, Володя… Я сегодня, когда там, у желоба стоял… я понял, почему ты этот фильм взял.

— Почему?

— Это про очищение. Огонь — он всё лишнее выжигает. Шлак выжигает, а сталь оставляет. Я думал, я пустой внутри после Берлина. А сегодня почувствовал — нет, горю еще. Значит, живой.

В темноте послышался шум мотора. Подъехал «Виллис» Рогова. Продюсер выскочил из машины, размахивая каким-то листком бумаги.

— Володя! Степа! Танцуйте!

Он подбежал к ним, запыхавшийся, радостный.

— Связь! Летчики передали! Только что с аэродрома!

Он сунул Степану в руки сложенный листок — бланк военной радиограммы.

Степан схватил бумажку. Руки его, которые только что твердо держали камеру в аду, затряслись. Он долго не мог сфокусировать взгляд в темноте.

Владимир чиркнул зажигалкой, освещая текст.

Там было всего несколько слов, напечатанных на машинке через ленту:

*«МЫ ЖИВЫ. ЖДЕМ. ГАНС УЧИТ РУССКИЕ БУКВЫ. ЛЮБЛЮ. Х.»*

Степан перечитал это раз. Второй. Третий.

Он медленно опустил листок. Прижал его к грязному, пропахшему гарью ватнику, туда, где билось сердце.

Он поднял глаза на багровое зарево над домнами. По его щеке, прочерчивая светлую дорожку в слое копоти, скатилась слеза.

— Учит буквы… — прошептал он. — Слышишь, Володя? Учит.

Он встал. Расправил плечи.

— Ну что, Большаков… — сказал он в красное небо. — Будет тебе шедевр. Будет тебе сталь. Я тебе этот завод по винтику разберу и соберу красиво. Только верни мне их. Слышишь? Верни!

— Вернем, Степа, — сказал Владимир, кладя руку ему на плечо. — Теперь точно вернем. С таким материалом мы любого министра купим.

— Пошли спать, — Степан бережно спрятал телеграмму во внутренний карман, ближе к телу. — Завтра смена. Завтра плавка на рекорд идет. Надо выспаться.

Они пошли к бараку, хрустя черным снегом. Две маленькие фигурки на фоне гигантского, рычащего, огненного зверя индустрии. Но теперь они не казались маленькими. Они казались частью этой силы. Силы, которая плавит металл и соединяет судьбы.

Глава 17

Министерство кинематографии в тот день напоминало бункер перед решающим сражением. В коридорах стояла неестественная тишина, даже секретарши перестали стучать на машинках и шептались одними губами. В малом просмотровом зале, где обычно решались судьбы советских картин, собралась комиссия.

Иван Григорьевич Большаков сидел в центре первого ряда, вцепившись побелевшими пальцами в подлокотники бархатного кресла. Справа от него сидел представитель отдела агитации и пропаганды ЦК — человек с лицом, лишенным возраста и эмоций. Слева — пара маститых критиков, готовых по первому кивку министра разорвать ленту в клочья или вознести до небес.

Владимир Игоревич Леманский стоял у стены, в тени портьеры. Рядом, дыша тяжело и прерывисто, как