Читать книгу - "Режиссер из 45 III - Сим Симович"

паровоз на подъеме, переминался с ноги на ногу Степан.

— Запускайте, — глухо скомандовал Большаков.

Свет погас. Луч проектора, пробиваясь сквозь сигаретный дым, ударил в экран.

Началось.

Владимир знал, что они увидят. Он и Грета, которую он «выписал» в мыслях из Берлина, а на деле заменил московской монтажером старой школы, собрали этот фильм не как отчет о проделанной работе, а как симфонию.

С первых кадров стало ясно: это не то, что ожидали в Министерстве. Вместо бравурных маршей и чистеньких рабочих в накрахмаленных робах на экране бушевала стихия. Огонь. Живой, страшный, ревущий огонь мартеновских печей.

Камера Степана творила чудеса. Она лезла в самое пекло, выхватывая капли пота, кипение стали, напряженные мышцы. Это было снято так крупно, так фактурно, что казалось — жар идет прямо в зал.

А потом пошли люди.

Тот самый Белов, который еще месяц назад заламывал руки в театральных позах, теперь смотрел с экрана глазами человека, знающего цену жизни и смерти. Его Иванов не толкал речей. Он работал. Он задыхался, он падал, он вставал.

И сцена объяснения. Та самая, которую Владимир написал ночью на кухне.

Цех. Грохот. Искры.

Иванов берет руку Маши. Стягивает грубую рукавицу. Прижимается щекой к её ладони, оставляя черный след сажи на белой коже.

*— Я тебе платье куплю. Шелковое. Синее, как газ в горелке.*

*— Дурак ты, Ваня. Зачем мне платье? Мне ты нужен.*

В зале стояла тишина. Не вежливая, а ошарашенная. Большаков ослабил узел галстука. Представитель ЦК перестал черкать в блокноте и подался вперед.

Фильм летел к финалу. Авария. Подвиг. И тихий, усталый рассвет над заводом, когда черный снег падает на плечи героев, а они стоят, обнявшись, и смотрят на зарево.

Конец. Свет в зале включили не сразу. Механик в будке, видимо, тоже засмотрелся.

Когда лампы под потолком вспыхнули, Большаков медленно встал. Он вытер лоб носовым платком. Повернулся к Владимиру.

— Ну, Леманский… — голос министра дрожал. — Ну, удружил. Я думал, ты агитку снимешь. А ты… ты оперу снял.

— Это плохо, Иван Григорьевич? — спросил Владимир, выходя из тени.

— Плохо⁈ — Большаков вдруг улыбнулся — впервые за все время их знакомства. — Это гениально, черт тебя подери! Это мощь! Это… это по-сталински! Вот так надо показывать наш класс! Не как манекенов, а как титанов!

Представитель ЦК кивнул.

— Убедительно. Идеологически выверено. Труд показан как высшая форма героизма. Будем представлять к премии. Однозначно.

Комиссия загомонила. Критики, поймав ветер, начали наперебой хвалить «новаторский киноязык» и «глубину образа».

Степан сполз по стене. У него подкашивались ноги от пережитого напряжения. Владимир подмигнул ему. Первый раунд был выигран. Оставался второй — самый сложный.

Через час, когда комиссия разошлась, Владимир вошел в кабинет министра. Большаков был в приподнятом настроении. Он уже звонил кому-то по «вертушке», докладывая об успехе.

Увидев Леманского, он положил трубку.

— Садись, победитель. Чай будешь? Или коньяк? Есть армянский, отличный.

— Спасибо, Иван Григорьевич. Я по делу.

Улыбка сползла с лица министра. Он понял. Вексель был предъявлен к оплате.

— Ты про немцев… — Большаков вздохнул, барабаня пальцами по столу. — Слушай, Леманский. Фильм — шедевр, спору нет. Но ты новости читаешь? Берлин в блокаде. Союзники перекрыли дороги. Там сейчас черт ногу сломит. Воздушный мост, провокации…

— Мы договаривались, Иван Григорьевич.

Владимир говорил тихо, но твердо.

— Сделка есть сделка. Вы получили свой «Сплав». Мы получили премию. Теперь верните моему оператору жизнь.

— Да как я их вытащу⁈ — взорвался Большаков. — Граница на замке! МГБ лютует! Ты хочешь, чтобы меня завтра сняли за пособничество шпионам?

— Не снимут. Вы только что доложили наверх о триумфе советского киноискусства. Вы сейчас на коне. А Хильда… — Владимир достал из папки документы, которые подготовил заранее. — Вот. Оформите их как ценных специалистов. «Трофейные кадры». Хильда работала на заводе «Цейсс» (это была полуправда), она уникальный специалист по оптике. Нам такие нужны для развития цветного кино. А мальчик… Мальчик идет прицепом.

Большаков взял бумаги. Долго читал, шевеля губами.

— Авантюра, — проворчал он. — Чистой воды авантюра. Если вскроется, что она просто уборщица…

— Не вскроется. Она умная женщина. И она быстро учится. Иван Григорьевич, подпишите. Не заставляйте меня думать, что слово советского министра весит меньше, чем слово сталевара.

Это был удар ниже пояса, но он сработал. Большаков побагровел, схватил ручку с золотым пером и размашисто, почти рвя бумагу, поставил подпись.

— Забирай! — он швырнул документы через стол. — Рогов пусть занимается логистикой. И молись, Леманский. Молись, чтобы твой фильм действительно понравился Хозяину. Иначе мы все поедем лес валить. Вместе с твоими немцами.

— Спасибо.

Владимир забрал бумаги. Его руки не дрожали, но сердце билось где-то в горле.

— И еще, — буркнул Большаков вдогонку. — Платье.

— Что?

— В фильме. Платье синее. Красиво придумано. Жены членов Политбюро обрыдаются. Молодец.

Общежитие киностудии на ВДНХ мало чем отличалось от барака на Урале, разве что тараканы здесь были столичные, откормленные. Комната Степана, однако, преобразилась.

Это было уже не временное пристанище одинокого волка. Это было Гнездо.

Степан мыл полы. Он драил старый паркет с таким усердием, словно хотел стереть с него саму память о прошлых жильцах. На окнах висели веселые ситцевые занавески в цветочек — подарок Али. На столе лежала скатерть. В углу, за ширмой, стояла маленькая раскладушка, которую Степан раздобыл для Ганса.

— Степа, ты дырку протрешь, — улыбнулся Владимир, входя в комнату.

Степан выпрямился, вытирая пот со лба. Он был в майке, мышцы бугрились под кожей.

— Чистота — залог здоровья, — буркнул он. — Гансу пылью дышать вредно. Ну что? Как там?

— Подписал. — Владимир показал папку. — Рогов уже отправил шифровку в Берлин. Ближайшим бортом военно-транспортной авиации. Обратным рейсом. Они вывозят оттуда семьи офицеров, и наших впихнули.

Степан сел на табуретку. Ноги его не держали.

— Когда?

— Ждем погоды. День-два.

Степан закрыл лицо руками.

— Господи… Неужели? Володя, я ведь не верил. Думал — обманут.

— Система