Читать книгу - "Режиссер из 45 III - Сим Симович"

Он опытный, в единственном экземпляре.

Хильда не ответила. Она взяла тонкий пинцет и специальный ключ. Её руки двигались сами собой. Память пальцев — самая надежная память на свете.

Она аккуратно вынула заклинившую линзу. Продула резьбу. Смазала край капелькой масла (чего инженеры не делали, боясь испортить стекло). Потом, едва касаясь, вставила линзу обратно, сделала то самое, едва заметное движение назад — «щелк» — и плавно закрутила. Механизм встал на место. Диафрагма закрылась и открылась мягко, как лепесток цветка.

Соломон Моисеевич поднял голову. Очки сползли ему на нос.

— Вы… вы что сделали?

Хильда положила инструмент.

— Там заусенец был, — сказала она с сильным акцентом, забыв про конспирацию. — И смазка нужна. Графитовая. Совсем чуть-чуть.

Старый еврей встал. Подошел к прибору. Покрутил кольцо. Идеально.

Он посмотрел на Хильду. Долго, внимательно. Он был умным человеком. Он слышал этот акцент. Он видел эти движения — профессиональные, отточенные, заводские. Не «прибалтийские».

— Йена? — тихо спросил он.

Хильда замерла. Сердце упало в пятки. Она кивнула.

Соломон Моисеевич вздохнул. Подошел к двери, проверил, плотно ли закрыта.

— Слушайте меня, деточка. Вы здесь моете пробирки. Понятно? Но если… если у нас опять что-то заклинит… вы моете пробирки очень близко к столу.

Он подмигнул ей за толстыми стеклами очков.

— Золотые руки важнее диплома, Хильда Карловна. А про Йену мы забудем. Рига — прекрасный город. Я там был в молодости.

Хильда выдохнула.

— Спасибо, Соломон Моисеевич.

— Работайте. И… научите Петрова, как этот чертов заусенец убирать. Только аккуратно, чтобы его мужское самолюбие не пострадало.

* * *

Дом кино гудел, как встревоженный улей. Шло открытое партийное собрание. Повестка дня была страшной и привычной для того времени: «Борьба с безродным космополитизмом и формализмом в киноискусстве».

Владимир сидел в президиуме. Как лауреат Сталинской премии, он обязан был там быть. Ему было душно. Яркий свет бил в глаза, но он не мог щуриться. Он должен был изображать внимание и гнев.

На трибуне распинали кинокритика Иосифа Штерна. Штерн был хорошим человеком. Он был одним из тех, кто поддержал первые работы Леманского, кто писал хвалебные статьи о «Сплаве», находя в нем глубину.

Теперь Штерн стоял, опустив голову, маленький, жалкий, в поношенном пиджаке. Его обвиняли в том, что он «протаскивает чуждые идеи», что он «раболепствует перед Западом», что его настоящая фамилия не Штерн, а какая-то другая, еще более «неблагонадежная».

Из зала кричали:

— Гнать из профессии!

— Лишить права печататься!

— Покаяться!

Секретарь парткома наклонился к микрофону.

— Слово предоставляется лауреату Сталинской премии, режиссеру Владимиру Леманскому. Товарищ Леманский, вы работали с критиком Штерном. Что вы можете сказать о его вредительской деятельности?

Владимир медленно встал. Подошел к трибуне. Зал затих. Все ждали. Штерн поднял на него глаза — полные слез и надежды. Он ждал защиты. Ведь они пили чай на кухне, обсуждали Эйзенштейна.

Владимир положил руки на деревянные борта трибуны. Альберт внутри него кричал: «Не делай этого! Защити его! Будь человеком!».

Но Владимир Леманский, муж Али, отец Юры, друг Степана и спаситель Хильды с Гансом, знал другую арифметику.

Если он сейчас выступит в защиту «космополита», он сам станет мишенью. Начнут копать его биографию. Докопаются до Берлина. До «трофейной семьи» Степана. До фальшивых документов Хильды.

Их всех уничтожат. Хильду отправят в лагерь. Ганса — в детдом. Степана — на лесоповал.

Цена чести была слишком высока. Он не имел права платить жизнями своих близких за чистоту своей совести.

Владимир набрал воздуха в грудь. И начал говорить.

— Товарищи… — голос его был ровным, но мертвым. — Критик Штерн действительно писал о моих фильмах. И я, к своему стыду, не сразу разглядел в его статьях ту гнильцу, о которой здесь говорили. Он хвалил не идейную составляющую, а форму. Он пытался увести нас от соцреализма в дебри эстетства. Это… это ошибка. Моя ошибка в том, что я слушал эти сладкие речи. Мы должны быть бдительными. Искусство — это фронт. И тем, кто пытается размыть наши идеологические границы, не место в наших рядах.

Зал взорвался аплодисментами. Штерн закрыл лицо руками. Он был раздавлен. И раздавил его человек, которого он считал другом.

Владимир вернулся на место. Он сел, глядя прямо перед собой. Он чувствовал, как что-то внутри него умерло и осыпалось пеплом. Он спас своих. Но он убил свою душу.

Вечером он не поехал домой. Он пришел к Степану в общежитие. Там, в тесной комнате, все еще пахло хвоей — скоро Новый год.

Степан сразу все понял по его лицу. Он молча достал бутылку водки, налил полный стакан.

— Пей, — сказал он.

Владимир выпил залпом. Водка обожгла горло, но холод внутри не ушел.

— Я предал человека сегодня, Степа, — сказал он, глядя в пустой стакан. — Штерна. Того критика в очках. Я втоптал его в грязь, чтобы спасти нас.

Степан сел напротив. Его тяжелая рука легла на плечо друга.

— Ты не предал, Володя. Ты выбрал. На войне всегда приходится выбирать: кого тащить из огня, а кого оставить. Ты тащишь нас. Это тяжелый груз. Но ты не бросай его.

Из-за ширмы выглянул Ганс.

— Дядя Володя! — радостно крикнул он. — Смотри! У меня фингал прошел!

Мальчик подбежал, гордо тыча пальцем в едва заметный желтый след под глазом.

— Я теперь Ваня, — сообщил он. — Витька сказал, я нормальный пацан. Мы завтра снеговика лепить будем.

Владимир посмотрел на этого мальчика, спасенного из руин Берлина. На Хильду, которая штопала носок у окна, в тепле и безопасности. На Степана, который смотрел на них с любовью.

— Ваня… — прошептал Владимир. — Хорошее имя.

Он понял: его жертва была не напрасной. Страшной, подлой, но не напрасной. Он купил им жизнь.

* * *

Новый, 1949 год встречали у Степана. Комната была украшена гирляндами из цветной бумаги, которые клеили Ганс и Юра (Аля привезла сына в гости). Посредине стояла елка — живая, пахнущая лесом и морозом. На ней висели мандарины, завернутые в фольгу, и тот самый калейдоскоп из гильзы, как главная игрушка.

Стол