Читать книгу - "Война - Евгений Владимирович Соколов"

причалил второй ялик. Раненый Тимур упал на гальку и хрипло рассмеялся. Арсеньев бессильно сел рядом с валуном, долго молчал, а затем тихо произнёс:

— Нас было восемь…

Над посёлком горели мирные жёлтые фонари. Деревянные дома казались чем-то нереальным после ледяной пустыни. Когда беглецы поднялись по склону, дверь крайнего жилища открылась. На пороге стоял эскимос в меховой куртке. Он долго смотрел на оборванных, обросших и исхудавших людей с винтовками за спинами.

Чернов поднял пустые ладони и прохрипел:

— America?.. Please…

Мужчина кивнул:

— Yes. America.

Александр Волков сделал шаг вперёд и громко произнёс:

— We… from Soviet Union… prisoners… escaped…

(Мы… из Советского Союза… пленные… сбежали…)

Хозяин дома помолчал несколько секунд, потом сказал:

— Come inside. Fast.

(Заходите внутрь. Быстрее!)

В комнате было настолько тепло, что у Волкова закружилась голова. Пахло рыбой, дымом и настоящим человеческим жильём — не лагерным бараком. Хозяин дома принёс еду и горячую воду. Каримову перевязали ногу. Арсеньев сидел у печки и никак не мог оторвать ладони от её тёплой стенки, словно боялся, что всё исчезнет.

— Завтра утром сюда прибудет береговая охрана, — спокойно пояснил хозяин дома, — американцы вам обязательно помогут.

Лев Арсеньев испуганно поднял на него глаза и тихо спросил:

— Нас не отправят обратно?

— Нет! — твёрдо ответил эскимос. — Америка не отдаёт таких людей.

Виктор Чернов медленно прикрыл глаза и впервые за всё время этого ледового ада по-настоящему расслабился.

На следующее утро за ними действительно пришёл катер береговой охраны США. Когда военное судно ходко отошло от причала, Александр Волков долго и молча смотрел назад — на заснеженный ледяной пролив, на далёкий тёмный силуэт острова Ратманова и на огромную страну, которую он когда-то искренне считал своей родиной.

— Не жалеешь, Саня? — негромко спросил Арсеньев.

Волков помолчал несколько секунд, а затем тихо, но веско ответил:

— Родина не должна превращать своих людей в бесправных рабов.

Военный катер уверенно шёл к порту Ном. А за кормой медленно исчезал коварный полярный лёд, через который из восьми человек живыми сумели пробиться только четверо. Калькулятор в голове студента навсегда зафиксировал эту цену свободы…

Ном, Аляска. Март тысяча девятьсот пятьдесят третьего года.

Их подробно допрашивали почти три недели подряд. Сначала показания снимали офицеры береговой охраны, затем — сотрудники военной разведки, а под конец — вежливые люди в гражданских костюмах, говорившие исключительно короткими и конкретными фразами. Они не представлялись, но беглецы и без того отлично понимали — ЦРУ.

Американцы дотошно интересовались абсолютно всем: где находится лагпункт, сколько там заключённых, как устроена система охраны и какие части НКВД стоят на Чукотке. Спрашивали про военные аэродромы у побережья и частоту движения судов через Берингов пролив.

Чернов по памяти рисовал детальные карты — бараки, вышки, склады, зимники и старые геологические базы. Арсеньев часами рассказывал про дизельные генераторы и ремонт лагерной техники. Александр говорил о простых людях — о повальном голоде, цинге, массовых расстрелах, этапах и о тех тридцати смертниках, что добровольно остались прикрывать их побег в четвёртом бараке.

Иногда беглецов подключали к странному аппарату. На грудь крепились резиновые трубки, на руку надевали манжеты, а к пальцам подводили тонкие провода. Американец в сером костюме монотонно задавал вопросы:

— Вы действительно бежали из исправительно-трудового лагеря?

— Да, — спокойно отвечал Волков.

— Вас направляло советское руководство?

— Нет.

— Вы являетесь сотрудниками советской разведки?

— Нет.

Загадочный прибор тихо стрекотал в кабинете, выводя ломаные линии на движущейся бумажной ленте. Хрен обманешь эту американскую технику, но беглецам скрывать было нечего.

После очередного допроса американский офицер долго смотрел на Чернова, а затем негромко произнёс, что если штурман и врёт, то делает это профессиональнее всех, кого ему доводилось встречать в жизни. Виктор лишь устало усмехнулся в ответ, заметив, что после суровой Колымы люди либо учатся врать, либо просто умирают.

Через месяц всей четвёрке официально предоставили статус политических беженцев в США. Жизнь понемногу потекла своим чередом, раскидав выживших по разным концам огромной страны.

Бывший ленинградский инженер Лев Арсеньев обосновался в Сиэтле, где благополучно устроился инженером на крупный авиационный завод. Вскоре он женился на заботливой американской медсестре, которая усердно выхаживала его в госпитале после тяжёлых заполярных обморожений.

Фельдшер Тимур Каримов уехал на юг, в солнечную Калифорнию. До самой старости он честно работал на обычных гражданских стройках, всю оставшуюся жизнь заметно хромал из-за той самой пули в Беринговом проливе и практически никогда и никому не рассказывал о своём суровом лагерном прошлом.

А вот штурман Виктор Чернов не выдержал сухопутной жизни и снова вернулся к любимому морю. Спустя много лет, уже после распада Советского Союза, постаревший моряк сумел приехать на Чукотку. Он отыскал унылые развалины своего лагпункта, от которого к тому моменту почти ничего не осталось — лишь ржавые буржуйки, обрывки колючей проволоки в траве да перекошенные от времени столбы бывших охранных вышек.

На высокой сопке прямо над бухтой Чернов своими руками установил крепкий деревянный крест. На нём не было ни званий, ни дат, штурман просто аккуратно вырезал ножом восемь фамилий своей группы, а в самом низу добавил короткую строчку: «Они шли за свободой».

Самый младший из четверых выживших, Александр Волков, тоже обрёл своё счастье в Америке. Его супруга, у которой, кстати, дед и бабушка были выходцами из царской России, родила бывшему студенту-радиотехнику троих замечательных детей — двух сыночков и лапоньку дочку.

А ещё через несколько лет Александр сел за печатную машинку и написал повесть о том, как восемь зэков рванули из заполярного ада, как четверо из них навсегда остались в промёрзшей тундре, и как героически погибли те тридцать смертников, которые добровольно остались прикрывать их побег…

* * *

Как обычно в таких случаях я завис безликим духом над кроватью старого и больного человека, погрузил его в сон и сразу