Читать книгу - "Меткий стрелок. Том VI - Алексей Викторович Вязовский"

полгода. Немцы дошли до Москвы, до Волги… И только потом, через четыре года, через горы трупов — Берлин.

Почему же так? Что было у того, царского, солдата, чего не оказалось у того, советского?

Офицер был. Настоящий. Не в одну смену прошедший корпус, академию, полевые лагеря, реальные кампании. Унтер был — крепкий, грамотный, с двенадцатью годами службы за плечами. Русский унтер шестнадцатого года — это, между прочим, тот ещё кадр, лучший младший комсостав Европы. А в сорок первом — что? Лейтенант после трёхмесячных курсов. Сержант после месяца.

Вот что, чёрт возьми, бесило меня сейчас, лёжа на чужой пожарной койке в Тверской части.

Шесть десятков убитых жандармов и солдат — в бою, которую можно было кончить вдвое меньшей кровью, если бы у нас был хоть один взвод, обученный по-человечески штурму помещения. Хоть один. Чтобы знал, как входить в комнату, как идти по коридору тройками, как обходить углы, как кидать гранат, которых еще и нет, а не лезть на него грудью, потому что «солдат должен быть храбрым».

Никто не умеет. Никто. Военные приучены к ровному строю в чистом поле и к штыковой атаке на заранее обнаруженного противника. А пулемёт — это для них пока экзотика, дорогая игрушка, которую держат при штабе и приказывают «беречь». А ведь скоро пулемёт станет царём поля. Через десять лет на Сомме за сутки лягут двадцать тысяч англичан — все от пулемётов и снарядов.

И с этой армией Россия пойдёт на японцев. А потом на немцев….

Я перевернулся на бок. Койка снова заскрипела.

Если у меня будет хоть какая-то власть, хоть какой-то рычаг — после того, как сегодняшняя пыль уляжется — то одно из первых дел будет вот это. Школа. Не академия, нет, академий и так хватает. Школа младших командиров нового образца. Где будут учить пулемёту, фугасу, штурму здания, окопу, маскировке, разведке боем. Тому, что в моей памяти из-за грани было названиями невзрачных слов: тактика малых групп, инженерное обеспечение, огневой контакт. Слова, за каждым из которых — десятки тысяч несостоявшихся похорон.

Если я доживу до завтра, конечно. Если Витте ответит «возражаю».

С этой мыслью я попытался ещё раз заснуть.

Не вышло.

Лежал, слушая шум в ушах, считал балки. Балок было семь. Считал гвозди в одной балке. Гвоздей было четыре. Вспомнил, что не написал телеграмму в Питер. Артуру, Картеру, Кузьме… Это был ключ, который повернулся во мне и заставил наконец встать.

Я сел на койке. Натянул сапоги. Голова всё ещё гудела, но это была уже привычная взлетно-посадочная полоса аэропорта, как фон. С этим шумом можно было жить.

Вернулся в полицейскую часть, мне даже козырнул караул. В коридоре стало тише — часть народа разошлась по комнатам, кто-то спал прямо на лавках, накрывшись шинелью. Дежурный жандарм у входа вскочил, вытянулся.

— Где телеграф?

— Налево, ваше сиятельство. Третья дверь.

Телеграфная — крохотная комната с двумя аппаратами на крепких дубовых столах. За одним сидел молодой ротмистр жандармерии в расстёгнутом вороте, перед ним лежала пачка бланков. За вторым — пожилой телеграфист в форме почтового ведомства, с зелёным козырьком на лбу. Аппараты стрекотали, лента ползла, наматываясь в пружинистые катушки на полу.

— Мне нужна закрытая линия, — сказал я. — На Петербург, Мало-Михайловский дворец.

Ротмистр, увидев меня, мгновенно подобрался.

— Сейчас, ваше сиятельство.

Сначала я списался с Кузьмой. Узнал, что с сыном, усилена ли охрана дворца… Кузьма меня успокоил, в столице все спокойно, Ваня с нянькой, во Мало-Михайловском аж девять охранников из отставников сменами бдят.

Потом я кодом переписался с Артуром в Царском. Тот мне подтвердил, что царь срочно выехал в старую столицу, с ним поехала Александра Федоровна. Все-таки Лиза ее сестра… Хотя Николай был против. На эту тему вышел знатный скандал. Аликс дохаживает последние месяцы перед родами, в поезде ее могло растрясти. Но кто в семье главный было известно… Поэтому императрица отправилась вместе с Николаем.

К аппарату в Царском позвали Картера. У него я уже кодом запросил насчет Калеба.

Аппарат застрекотал — в этот раз ответ пришёл быстро, минуты через две.

«Большой друг здоров. Уехал к тёще. Тёща довольна. Пишет — погода хорошая».

Я выдохнул.

«Уехал к тёще» — это значило: Менелик пересёк границу. Пересёк благополучно. «Тёща довольна» — это польский маршрут. «Погода хорошая» — никакого хвоста.

Итак Калеб уже не в России.

Я прикрыл глаза. Откинулся на спинку стула.

Что же…

Хоть какие-то хорошие новости. Теперь осталось встретить приезжающего Фрейда. И пристроить его во дворец. Это Картер с Артуром могут сделать и без меня.

Глава 21

Ответ Витте пришёл под утро.

Я дремал в койке пожарных, то просыпаясь, то проваливаясь в сон. — ночью мучили кошмары. Часов в шесть, еще даже рассвет не начался, пришел Зуев, толкнул меня в плечо. Лицо у него было такое, какое у людей делается, когда они хотят улыбнуться, но не позволяют себе.

— Граф, вот ответ.

Я взял ленточку. Она была короткая и злая.

«Категорически возражаю. Генерала Трепова — немедленно в отставку за допущенные провалы. Дознание поручаю министру внутренних дел. Витте».

Я перечитал три раза. Каждое слово в этой телеграмме весило как медный пятак, и в сумме получалось пуда полтора политического золота. «Категорически возражаю» — это был не ответ Витте чиновника. Это был ответ Витте политика, почуявшего что-то такое, чего раньше не позволял себе чуять. «Немедленно в отставку» — он не просто отказывался передавать дело Трепову, он сам, своей собственной волей, выкидывал его из игры.

Я свернул ленточку. Посмотрел на Зуева.

— Не переметнулся.

— Не переметнулся, — эхом повторил он.

— У вас картбланш.

— И полдня все правильно оформить… Мы успеем.

И вот тогда у меня внутри что-то наконец отпустило. Не на миг — основательно, как будто кто-то подрезал натянутую слишком долго струну, и она с тихим звоном повисла. Я сел на стул и глубоко вздохнул. Сергей Юльевич почуял запах. Самый главный запах в политике — запах власти, оставшейся без хозяина. За одни неполные сутки империя лишилась трёх дядей государя — Сергея здесь, в Москве, Владимира с Алексеем — в парижской ночи, на чужой вилле. Я и сам не до конца ещё осознал, что натворил. Романовых первой величины осталось — Павел Александрович. А он ничего не решает и мало в чем участвует. Государь же еще пока молод, мягок, слаб характером