Читать книгу - "Меткий стрелок. Том VI - Алексей Викторович Вязовский"

Каждый ответ порождал три новых вопроса, которые подробно обсасывали журналисты.

Я сидел в Тверской части и читал газеты — целыми пачками. Иностранцы тоже мощно прошлись по нашим делам, через сутки привезли свежую прессу из Франции, Германии…

И на третий день я не выдержал, поехал к Лизе.

* * *

Левое крыло Павловской больнице на Большой Серпуховской встретила меня тишиной. Не той, в которой обычно лежат больные, — а особой, начальственной, в которой лежат особенные пациенты. В коридорах было пусто, у дверей палаты стояли двое в штатском, с цепкими глазами. Из охранки. Меня узнали, кивнули, пропустили без вопросов.

В палате было светло. Большие окна, белые занавеси, в углу икона с лампадкой — кто-то позаботился. Лиза сидела в кресле у окна, в простом тёмном платье, без украшений, очень бледная, с тёмными тенями под глазами. Волосы убраны в строгий узел. Руки — на коленях, сложены, как у послушницы.

Рядом с ней сидела Ее величество — Александра Федоровна. Одна из фрейлин читала им книгу. Какую-то жалостливую, обе женщины плакали тихо, без всхлипов, просто слёзы катились и катились.

Я поклонился, увидел, как фрейлина тихо выскользнула из палаты. Тихо поздоровался.

И вот тут на меня обрушилось.

Не сразу. Сначала была минута тишины — Лиза подняла на меня глаза, и в них было всё, чего я больше всего боялся: и горе, и упрёк, и какая-то совершенно детская обида. Государыня не подняла глаз. Государыня сидела в профиль ко мне и не смотрела совсем.

А потом Лиза заговорила.

— Как же вы могли допустить подобное, граф? — голос её был тихий, почти ровный, и от этой ровности — страшнее, чем от крика. — Как? Это же страшный грех. Великий пост, убийство стольких людей.

— Ваше высочество…

— Не надо. — Она подняла руку. — Не надо мне сейчас ничего объяснять. Я была там, я видела.

— Я дважды ходил к нему на переговоры, — я говорил тихо, в пол, не поднимая глаз. — И вы это знаете! Лично. Дважды. Предлагал сложить оружие. Гарантировал жизнь. Гарантировал суд. Во второй раз, ваше высочество, — этот князь, грузинский, князь который при нём был, вытащил кинжал и ткнул в меня. На глазах у Сергея Александровича. И тот его не остановил!

Лиза опять заплакала. Я молча стоял, ждал.

— Был такой… да, был. — Она утёрла слёзы. — Он последние дни словно с цепи сорвался. Я говорила Сергею…

— Элла, — тихо сказала государыня, не поворачивая головы. — Пожалуйста!

Александра Фёдоровна наконец повернулась ко мне. Глаза у неё были красные, совсем не царские.

— Граф. — Голос её был сдавленный. — А почему нельзя было вызвать государя? Он бы приехал. Он бы сам поговорил.

— Ваше Величество, у нас не было времени…

— Митрополита Московского! — перебила Лиза. — Владыку Сергия! Он же святой человек, он бы пошёл к мужу, муж его слушал бы. Вы могли. Вы могли, граф!

Я промолчал. Мог бы, но тогда всю историю замотали и эта мина так бы и лежала под государством.

— И вы сами все решили, — тихо сказала государыня. — Вы один.

— Я не один, Ваше Величество. Я — с министром внутренних дел и с Сергеем Юльевичем Витте. Он все знал.

Лиза рыдала уже навзрыд. Александра Фёдоровна обнимала её — насколько позволял живот, — и сама плакала тихо, скупо, сдержанно, только слёзы катились. Я стоял посреди палаты слушал, как плачут две женщины, у которых я отнял мужа и свояка.

— Я, пожалуй, пойду.

Никто не ответил.

— Простите, ваше высочество. Если сможете. Ваше Величество — я поклонился. Никто не повернулся и не ответил мне.

Глава 22

Потом наступила тишина, обманчивая, почти противоестественная для всего, что произошло за эти дни. Государь сидел в Кремле, не выходил, ни с кем, кроме самого узкого круга, не разговаривал. Витте распоряжался по всем фронтам — печать, дипломатия… Зуев — по линии полицейской. Я же был как старый солдат, который сделал свой выстрел и теперь смотрит, попал или нет.

Похороны Сергея Александровича прошли скромнее, чем полагалось бы при прежнем порядке вещей. В Архангельском соборе Кремля, при пустом почти народе — допускали только по особым билетам. Государь стоял у гроба, неподвижный, тёмно-серый, как монумент. Лиза была — приехала из больницы, под руку с сестрой, в чёрном вуалёвом покрывале до полу. Я не приехал. Меня не звали, и я бы не пошёл, даже если бы позвали. Похоронили Великого князя в Архангельском соборе, рядом с Иваном Калитой, Дмитрием Донским и первыми Романовыми.

Парижских сидельцев — Владимира и Алексея — похоронили почти одновременно в Петропавловском соборе. Скромно и без шумихи.

Следствие шло — но как-то странно. Ни шатко ни валко, как любил говорить Зуев. Допрашивали сдавшихся, оформляли протоколы… Никаких громких арестов в Петербурге. Никаких показательных шагов. Витте и Зуев сознательно тянули — давали стране устать, давали газетам выписаться, давали времени поработать на нас.

И время, как ни странно, работало.

Газеты к концу первой недели стали сдержаннее. Заголовки помельчали, передовицы поскромнели. Появились первые попытки осмыслить случившееся не как катастрофу, а как «трагический эпизод», после которого всё вернётся в свою колею. Колея в России — великая сила, она затягивает любую яму, даже такую глубокую.

А потом наступила Пасха.

И церковный праздник всё сгладил.

Великая Суббота, страстная служба, ночь Воскресения — Москва вышла на улицы со свечами, и в этой реке огоньков растворялось что-то очень важное. Не горе — нет, горе оставалось. Но оно становилось общим, привычным, годовым, как становится годовым любое горе после Пасхи. Россия — страна, в которой Пасха умеет лечить даже политические катастрофы, потому что Воскрешение Христа больше любой политики.

Освящение куличей и яиц — на всех московских папертях, во всех приходах, у всех домов. Дворники в Тверской части — мои недавние «соседи» — выставили стол прямо во дворе, расстелили рушник, разложили куличи и крашенки. Жандармы и солдаты подходили со своими узелками, батюшка с ближайшей церкви ходил между ними и кропил. Меня тоже окропил — я подставил голову, перекрестился, как полагается. Боль в правом ухе уже почти прошла, бинт я снял на прошлой неделе.

Государь стоял на пасхальной службе в Успенском соборе Кремля. С чёрной повязкой на рукаве, но уже в обычном