Читать книгу - ""Фантастика 2026-212". Компиляция. Книги 1-25 - Владимир Матвеев"

дневника и слов Сони), не упоминалось, но это объяснимо: Марина и Анатолий, каждый по своим причинам, могли скрыть это от врачей.

Что показало обследование, в документах не значилось: Марину направили в другую больницу, а обратилась ли она туда, неизвестно. Зато в конце января женщина в очередной раз угодила в психиатрическую клинику.

«Доставлена в сопровождении мужа после эпизода выраженного психомоторного возбуждения, — читал я. — Кричала, пыталась укрыться в комнате, утверждала, что в доме находится «человек с вывернутой головой». Сообщает о визуальных образах умерших людей, стоящих за деревьями. Малолетние дочери временами представляются ей карликами. Периодически не узнает собственное отражение в зеркале. Высказывает идеи преследования и опасности. Продолжает ссылаться на советы «Няни». После эпизода отмечались подергивания конечностей; данных за эпилептический приступ недостаточно. Рекомендованы консультация невролога и ЭЭГ».

Все то, что излагалось медицинским языком, я читал в дневнике несчастной сумасшедшей, и от всего этого у меня разболелась голова. Как отделить реальность от игр больного разума? Марина давно перестала видеть разницу. А я сам?

Через некоторое время Марину выписали, снова порекомендовав антипсихотическую терапию, от которой она, разумеется, снова отказалась.

— Почему ее не оставляли в больнице? Очевидно же, это больной человек, она не могла отвечать за свои действия, — спросил я у Веры Ивановны.

— В России в 1992 году приняли закон о психиатрической помощи. Взрослого человека без его согласия можно госпитализировать, только если тяжелое психическое расстройство делает его опасным для себя или окружающих, беспомощным либо без лечения грозит существенным вредом его здоровью, — пояснила она. — На момент выписки Марина была относительно спокойна, нормально ориентировалась и не проявляла агрессии, сказала, что дома будет спать, есть, лечиться, к тому же категорически заявила, что не желает оставаться в больнице. Оснований для недобровольной госпитализации не выявили, поэтому не могли держать ее принудительно.

Конечно, конечно.

Марину выписали, муж не препятствовал тому, что она продолжила убивать себя, глотая травы, которые ей передавала Маргарита. Как это мерзко.

Итак, больше Марина Смолина в больнице не лежала — это подтверждалось и записями в ее дневнике. Однако имелось указание на то, что в апреле 2007-го, за несколько месяцев до смерти, Анатолий привозил жену в клинику с жалобами на затруднение глотания.

Марина отказывалась от еды — боялась подавиться. Она сильно похудела — потеряла больше десяти килограммов. Кожа истончилась, была бледной и сухой, ногти ломались, волосы выпадали, десны кровоточили, зубы шатались. Вдобавок больная жаловалась на туман, пелену перед глазами и ухудшение зрения.

— Если ей было настолько физически плохо, почему в тот раз ее даже на короткое время не оставили в клинике?

— Хотя тяжелые психические расстройства и могут сопровождаться отказом от еды, мы обязаны исключать соматическую причину, а не сразу объявлять проблему психогенной. Марине требовалось обследование в больнице другого профиля — видите рекомендацию доктора? Он поступил совершенно правильно.

Последний визит завершился фактически ничем; возил ли любящий супруг Марину к другим специалистам, а если да, то что показало обследование, так и осталось неизвестным: в медкарте психиатрической лечебницы сведения об этом отсутствовали.

Простившись с Верой Ивановной и поблагодарив ее за уделенное мне время, я вышел из здания клиники. Какое облегчение снова оказаться на свободе! Внутри даже воздух другой — тяжелый, давящий, наполненный безумием.

Ладно, это чушь, разумеется.

А вот что чушью не было, так это мое ощущение ошибки.

В какой-то момент, перебирая бумаги, я зацепился за некий факт, который показался мне неправильным, идущим вразрез с чем-то, в чем я ранее был уверен, но я никак не мог сообразить, что это за факт.

Несогласованность, ложь — я был уверен, что не ошибся: это было в документах! К сожалению, заметив несоответствие, я потерял нечто из виду, а после не сумел вспомнить. Мысль вертелась в памяти (подобно облику женщины, которую обнимал мой двойник и которую я знал, но не узнавал) — а ухватить ее не получалось.

Причем я теперь не мог сказать в точности, где именно, в чем увидел расхождение — в медкарте Марины? В документах Сони? Или вообще в Маринином дневнике? А может, это касалось того, другого и третьего?

Это злило меня, и я лишь надеялся, что со временем мне удастся понять, вспомнить, на что я обратил внимание.

Я попытался отбросить навязчивое ощущение: известно же, чем яростнее и отчаяннее стремишься вспомнить, тем меньше шансов добиться успеха. Нужное воспоминание или ответ придет, когда ты максимально расслаблен и сосредоточен на другом.

Пока же следовало сходить еще в одно место, как я и собирался, поговорить с человеком, который мог знать нечто полезное. Я еще не знал, что сказать Соне, как вести с ней разговор, и не желал принимать решение, пока не соберу всю возможную информацию из всех источников.

Телефон завибрировал, и я увидел сообщение от Маргариты. Она спрашивала, как прошел мой визит в клинику. Еще был пропущенный от Сони — час назад. Я не услышал звонок, но и сейчас не хотел перезванивать.

Чуть позже. Мне не нужно, чтобы на меня давили.

Я быстро шагал по улице — в городе ориентировался уже неплохо. Путь мой лежал в сторону дома бабы Фиры, довольно далеко от места, где я сейчас находился. Можно поймать попутку, такси вызвать, но мне хотелось пройтись, проветрить голову.

Пообщаться я собирался с той женщиной в синей шапке, которая сказала мне, что баба Фира умерла, и я говорил с призраком. Имени ее не знал, помнил только дом, из подъезда которого она вышла, но был уверен, что без труда сумею отыскать женщину.

Эта дама была местной, верила в колдовство и сверхъестественные силы, могла рассказать нечто важное про Фиру, а главное — про ее внучку Маргариту. Такой свидетель был мне необходим, и я отправился на поиски.

Глава двадцать третья

Пока шел, снова позвонила Соня. Надо все-таки ответить, она волнуется, жестоко держать ее в неведении.

Я не успел произнести ни слова, как девушка засыпала меня вопросами:

— Рома, где ты? Почему не отвечал? Как дела?

— Хорошо, не переживай. Скоро мы поговорим обо всем, обещаю.

— Когда? Когда мы увидимся?

Соня старалась говорить спокойно, но получалось из рук вон плохо.

— Вчера я говорил с Маргаритой…

— Что? О чем? — перебила Соня. — Почему не рассказал мне?

— … потом был в клинике, где лечилась твоя мама, — проигнорировав ее слова, продолжил я и, поколебавшись, договорил: — Ты тоже там наблюдалась.

— Представляю, чего тебе наговорили обо мне и маме!

— Если честно, я лучше понял многое. Понимаю,