Читать книгу - ""Фантастика 2026-212". Компиляция. Книги 1-25 - Владимир Матвеев"

Последняя сохранившаяся запись, скорее всего, не была самой последней из сделанных Мариной, но дальше страницы оказались вырваны. Впрочем, не думаю, что там содержалось что-то способное пролить свет на происходившее.

«Сижу и пишу, а под дверью копошатся. Выходи, мол, пойдем с нами.

Чего тебе тут, горемычная.

А у нас жизнь, мы примем. Приголубим.

Знаю я вас, знаю, лукавые!

Вы не люди, натуры у вас звериные, волки вы, зубами щелк! Глаза пустые, кожа, как кора, утянете под землю. Дивьи, подземный народец! Давно манили меня. А я с вами не пойду, у меня…»

На этом записи обрывались. Вот и здесь появились дивьи люди — куда без них. Правда, упоминание единичное и ничего не значащее, скорее всего.

Марина покончила с собой, когда муж и дочери были в отъезде: отец решил свозить их в соседний город. Вернувшись, Анатолий обнаружил жену в петле. Никого не было рядом, некому было помочь, остановить. Ужасная жизнь и не менее ужасная смерть.

Вопрос только в том, почему с больной женщиной не осталась Няня?

Соня не написала сообщение, а позвонила. Кажется, была в людном месте: на фоне слышались голоса. Наверное, она в кафе «Уралочка», вроде бы я узнал смех Наташи.

— Ты прочел?

— Да, — коротко ответил я. — Так кто она такая, эта Няня? Нам нельзя поговорить с этой женщиной? Она может пролить свет…

— Ничего она не может, — грустно перебила меня Соня.

— Умерла?

— Рома, она и не жила никогда! Не было никакой Няни, она существовала только в маминой голове. Да, у мамы были проблемы, психическое заболевание. Я не отрицаю! Но то, что она была душевно больной, не исключает того факта, что ведьма опаивала маму гадостью, мучила и медленно сводила в могилу! Возможно, при пособничестве нашего с Симой отца, этого тоже не могу исключить. Под конец он уже перестал отправлять ее на лечение, запирал, как животное, в комнате, прятал от людских глаз. Наташа говорила, ее хоронили в закрытом гробу. Наверняка она выглядела кошмарно, ты же видел записи. А ведь была такой красавицей!

Соня помолчала; я ждал, понимая, что ей сложно справиться с собой.

— Ее изуродовали, сломали, а потом убили — и это сделала ведьма! Она виновата, только она одна. Потом ведьма взялась за мою сестру Симу. А теперь и меня умертвит. Неужели ты допустишь?

Глава девятнадцатая

Ночь с воскресенья на понедельник была очень странной. Когда-то где-то я услышал, что сны в такую ночь сбываются, причем вскоре. Или это все-таки с четверга на пятницу?

Неважно.

Я все равно не запомнил, что мне снилось, знал только, что нечто жуткое. Пришлось принять снотворное, иначе нипочем не заснул бы. Хотелось еще и выпить, но бар пуст; идти и просить в гостиничном ресторане? Тащиться в город, искать круглосуточный магазин? Нет уж, увольте. Проглотил пилюлю… Ладно, хорошо, две пилюли, и заснул.

Среди ночи проснулся, обнаружив, что лежу на спине, а одеяло валяется на полу. Я продрог. Сплю обычно голым, не терплю никакой одежды, стесняющей движения. Достаточно того, что днем люди скованы, связаны по рукам и ногам, не хватало еще в постели натягивать на себя броню и латы.

В общем, я проснулся, но все-таки не от холода, а от страха.

Сердце колотилось, как у чертового Данко, грозило вырваться из грудной клетки и взорваться фейерверком. Как я умудрился сбросить одеяло? Всегда укутываюсь, как в кокон, с головой. Да, сплю голый — и при этом должен быть завернут в простыни или одеяло, не приведи бог пятка будет торчать.

А тут — лежу, как морская звезда, раскинув ноги и руки, без одеяла. Как будто не я сплю, а кто-то вместо меня. Меня охватило дикое, непередаваемое ощущение, что я — это не я, и все за меня делает кто-то другой, и я не властен больше над собой и своей жизнью.

Я поджал ноги, обхватил себя руками, свернулся калачиком, как нелепый младенец. Сумасшествие, натуральное сумасшествие. Было страшно слезть с кровати, встать на пол: мир казался зыбким и неверным, а кровать была плотом в бушующем море, островком надежности. Покинуть ее было невыносимо.

Лежал, трясся на этом своем плоту, липком от холодного пота, потом кое-как сумел уговорить себя встать с кровати. Во рту пересохло, я хотел пить, да и одеяло надо было поднять, укрыться им, постараться спать дальше: глаза слипались, лекарство еще действовало.

Никто не укусил меня за ступни, пол не качался, я поднял одеяло и бросил на кровать. На столе стоял графин с водой, и я хотел налить себе стакан, но вместо этого зачем-то поплелся к окошку.

За ним была лужайка, забор перерезал путь в лес.

Я смотрел на жалкий, слабый свет фонаря, на его согнутую сутулую спину, на темный строй деревьев за забором и думал, что там, в глубине, не столь уж далеко отсюда — провал Черной Пади, территория дивьих людей. Я и отсюда чувствовал энергию этого места, оно манило меня, звало, и, если днем я думал, что Соня спасла меня от падения, то ночью в голову легко помещалась мысль о том, что нужно было идти туда, куда меня звали.

Мое сокровище, возможно, ожидало меня — оно требовало смелости и веры, а я бросил все и ушел. Меня тянуло обратно, но вместе с тем мучило тоскливое, тянущее предчувствие большой, необратимой беды.

«У беды глаза зеленые», — вспомнилась строка из песни.

Эти глаза сверлили меня из темноты.

Я отошел от окна и вернулся в постель.

Утром мы встретились с Алисой, и она начала сыпать терминами, датами, обильно сдабривая словесный поток своим выводящим из себя «фактически». Я неважно соображал и