Читать книгу - "Меткий стрелок. Том VI - Алексей Викторович Вязовский"

Зуев сходил к телеграфу, вернулся, мы зашли в вагон и паровоз дал длинный, пронзительный гудок, который эхом отозвался в пустых полях. Эшелон медленно, с натужным скрипом, тронулся с места, увозя в рассветные сумерки людей и пулеметы, которым предстояло решить судьбу империи.

* * *

Стук колес отдавался в висках мерным, тяжелым ритмом, словно огромный метроном отсчитывал последние часы перед чем-то страшным и неведомым. За окном вагона проносились серые, еще не до конца одетые в зелень перелески и унылые полустанки. Зуев сидел напротив меня, прислонившись затылком к обивке дивана, и его лицо, обычно непроницаемое и суховатое, сейчас казалось серым от скопившейся усталости и тусклого света. Он медленно достал массивные часы на цепочке, посмотрел время.

— Прибудем ночью, в час или два — негромко произнес он, и в его голосе я услышал ту самую обреченность человека, который уже не принадлежит самому себе, а лишь следует за ходом запущенного механизма.

— Самое лучшее время для штурма перед рассветом — отозвался я, доставая из портфеля бутылку французского коньяка — По чуть-чуть, для снятия напряжения.

Зуев покивал, кликнул проводника. Тот мигом накрыл нам стол — рюмки, лимончик.

Я смотрел на него и видел перед собой не всесильного главу МВД, а измотанного служаку, который внезапно осознал, что мир вокруг него рушится, и на его обломках возводится нечто совершенно невообразимое. Зуев взял дольку лимона, осторожно обмакнул ее в сахарную пудру и, не глядя на меня, продолжил свой внезапный порыв откровенности, который случается только в поездах или перед лицом неминуемой опасности.

— Я уже, честно сказать, готовился к отставке. Неудобный я человек, граф, без высоких покровителей в Царском Селе, без умения вовремя склонить голову перед нужным великим князем. Обычный служака. И вот, приехали вы, и всё поломали, перевернули с ног на голову, заставили меня чувствовать себя актером в каком-то грандиозном и пугающем театре.

— Скорее уж драматургом или сценаристом — хмыкнул я

— Может быть… Сцены меняются одна за другой, декорации трещат, и я едва успеваю вникнуть в один документ, как на стол ложатся два новых, один удивительнее другого. Выборный Сенат, Лев Толстой, принимаемый в Питере с почестями, великие князья, спешно пакующие чемоданы для эмиграции… Это похоже на горячечный бред, но это реальность. Кто вы на самом деле, граф? — Зуев внезапно подался вперед, и его взгляд, острый и пытливый, впился в мое лицо, пытаясь отыскать там ответ, который я не собирался давать.

— Нам пора пить на брудершафт — усмехнулся я, стараясь перевести разговор в менее опасное русло, хотя понимал, что его подозрительность — это лишь обратная сторона его верности делу.

В дверь купе осторожно, но настойчиво постучали, и, не дожидаясь приглашения, внутрь вошли двое подчиненных Зуева. Первый, ротмистр Воронин, был мужчиной лет сорока, с густыми, тронутыми сединой усами и шрамом, пересекавшим левую бровь, что придавало его лицу постоянно хмурое, почти угрожающее выражение. Второй, поручик Соколов, казался совсем юным, с тонкими чертами лица и беспокойными глазами, которые постоянно сканировали пространство, словно ожидая нападения из каждого угла. Они коротко доложили о размещении команды в соседних вагонах и о проверке караулов на тормозных площадках.

— Садитесь с нами, господа — я жестом указал на свободные места, видя, как они в замешательстве переглянулись с Зуевым.

Жандармы, после короткого кивка своего начальника, пристроились на краю диванов, кликнули вестовых. Те принесли снедь, которая, судя по всему, была куплена в станционном буфете во время последней стоянки. На столе появились завернутые в грубую серую бумагу вареные яйца, пупырчатые соленые огурцы, от которых сразу пошел резкий уксусный дух, и две крупные жареные курицы, чья золотистая кожа еще сохраняла остатки тепла. Это была та самая классическая дорожная еда, которую ели в российских поездах сто лет назад и, уверен, будут есть еще сто лет спустя, несмотря на смену режимов и правителей. Я разлил коньяк по стаканам, и мы выпили первые рюмки быстро, почти не закусывая, словно пытаясь смыть дорожную пыль и внутреннее напряжение.

Я начал расспрашивать офицеров об их службе, о том, как им живется в корпусе жандармов, и их ответы были пропитаны горечью.

— Нас ведь все презирают — глухо произнес Воронин, очищая яйцо и аккуратно складывая скорлупу на газету. — Я начинал в армейском полку, воевал в Средней Азии, имел уважение среди сослуживцев и награды за храбрость. Но стоило перейти в корпус, как всё будто отрезало. Бывшие товарищи, с которыми одну флягу делили под обстрелом, теперь при встрече на улице глаза отводят и руки не подают. Считают нас ищейками, предателями чести.

Поручик Соколов лишь молча кивнул, подтверждая слова старшего товарища, и я увидел, как в его глазах вспыхнула застарелая обида человека, которого лишили признания в собственном кругу.

— Теперь все поменяется — заверил я их, глядя прямо в глаза Воронину. — Поверьте моему слову, господа, скоро вы рассчитаетесь по полной с этими гвардейцами, что воротят нос от синего мундира. Они поймут, что реальная власть и порядок держатся на таких, как вы. Больше они нос задирать не будут, когда увидят, кто на самом деле наводит порядок в обновленной империи.

Зуев, внимательно слушавший наш разговор и прихлебывавший коньяк маленькими глотками, вдруг повернулся ко мне, и его лицо снова обрело деловую сосредоточенность.

— Одним кнутом мы не справимся, граф. Это я вам как старый жандарм говорю. Как говорил Наполеон — штыками армии можно сделать все, кроме одного. На них нельзя сидеть. Нам нужен пряник. Причем такой, чтобы его вкус почувствовали все сразу.

— Какой именно пряник вы предлагаете? — внутренне согласился я, понимая, к чему он клонит.

— Всеобщая амнистия — твердо произнес Зуев. — Я тут подготовил бумаги по главным сидельцам, по тем, чьи имена на слуху у интеллигенции и рабочих. Нам нужно показать, что новый Сенат начинает с милосердия, а не с плахи.

Он протянул мне толстую кожаную папку с гербом департамента полиции. Я открыл ее и начал перелистывать страницы, чувствуя, как история страны, которую я пытался переписать, оживает в этих сухих строчках полицейских досье. Среди множества имен я искал тех, кто мог бы стать символом, но при этом не представлял немедленной угрозы нашему новому порядку. Владимир Ульянов, находившийся в это время в ссылке в Шушенском, попался мне на глаза, но я лишь мельком взглянул на его фотографию.