Читать книгу - "Меткий стрелок. Том VI - Алексей Викторович Вязовский"

Слишком мелкая фигура пока, провинциальный юрист с радикальными замашками. Мой взгляд скользил по спискам тех, кто томился в казематах и за полярным кругом в 1899 году.

Первым в списке значился Герман Лопатин, легендарный революционер, один из основателей «Народной воли» и первый переводчик «Капитала» Маркса на русский язык, который уже пятнадцатый год гнил в Шлиссельбургской крепости. Вторым шла Вера Фигнер, «венера революции», чей арест в свое время стал концом целой эпохи террора. Ее досье было пухлым от донесений о слабом здоровье и несгибаемой воле. Далее шел Михаил Новорусский, приговоренный по делу о покушении 1 марта 1887 года, человек блестящего ума, превратившийся в тюрьме в выдающегося естествоиспытателя. Я читал биографии — сухие сводки о заговорах, бомбах, подпольных типографиях и десятилетиях, проведенных в одиночных камерах. Это были люди, чьи жизни были перемолоты государственной машиной, но чей дух так и не был сломлен.

Наконец, мой взгляд остановился на последнем досье в папке. Николай Морозов. Вот его жизнеописание — готовый сценарий для приключенческого романа. Родился в 1854 году в Ярославской губернии, сын помещика и крепостной крестьянки. Из гимназии исключили за неуспеваемость, стал одним из руководителей «Народной воли». Он знакомился с Марксом в Лондоне, печатал прокламации в подпольной типографии, готовил покушения на Александра II. В 1882 году его приговорили к пожизненному заключению. 25 лет он провел в Алексеевском равелине Петропавловской крепости и в Шлиссельбургской крепости. Там, в каменном мешке, Морозов не просто выжил. Он выучил 11 языков, написал десятки научных трудов по химии, физике, астрономии, математике, истории. Большая часть опубликована в ведущих европейских журналах.

Я поднял глаза на Зуева, чувствуя, как внутри нарастает волна искреннего изумления.

— Этого человека надо отпускать первым — произнес я, постукивая пальцем по фотографии Морозова, с которой на меня смотрел человек с глубоко посаженными, пронзительными глазами. — Какой позор, что ученый такого масштаба, способный принести империи величайшую славу, сидит в каменном мешке среди крыс.

— Именным указом — согласно кивнул Зуев, забирая папку. — Я подготовлю бумаги немедленно. Это будет отличное начало для работы нового Сената.

Поезд резко дернулся на стрелке, и стаканы на столе звякнули. За окном синие сумерки окончательно поглотили мир, и только редкие огни далеких деревень напоминали о том, что жизнь продолжается, пока мы здесь, в тускло освещенном купе, решали судьбы людей, ставших легендами еще при жизни.

Глава 15

Дальний перрон Николаевского вокзала встретил нас мертвенной, давящей тишиной. Лишь тяжелое, надсадное хрипение паровоза разрывало этот вакуум, напоминая о том, что мир еще существует и у нас тут не «ночь, улица, фонарь, аптека».

Светильники на перроне горели тускло, едва пробивая густую, липкую тьму. Из этой тени, чеканя шаг, навстречу нам выдвинулась группа офицеров. Впереди шел плотный, широкоплечий человек с жестким лицом. За ним темными силуэтами замерли сотни солдат со скатками и винтовками за плечами.

Военный коротко козырнул, его голос прозвучал сухо и мрачно:

— Полковник Терехов. Прибыл по приказу военного министра в ваше распоряжение. Со мной три роты запасного полка московского гарнизона.

Мы представились, попросили полковника пока выстроить солдат.

Я чувствовал, как воздух вокруг наэлектризован. Зуев стоял рядом со мной, бледный, но решительный. Пока особая рота жандармов начала выгрузку — глухо стучали копыта выводимых из вагонов лошадей, лязгал металл пулеметных станков, — мы отошли чуть в сторону.

— Я не стал ставить в известность Трепова, — негромко произнес Зуев, глядя на суету солдат. — Он человек великого князя Сергея Александровича. Упредил бы. Тогда всё прахом.

— Правильно сделали, — кивнул я, проверяя, легко ли выходит кольт из кобуры. — Поставим в известность по факту уже. Как и договаривались сразу идем к Гостиному двору на Ильинке, дальше к особняку генерал-губернатора.

План, который мы выкристаллизовали в поезде, был прост и жесток. Две роты должны блокировать Чудов монастырь. Это гнездо заговорщиков было складом оружия и их базой внутри Москвы. Оставшиеся силы, включая жандармов с пулеметами, — на Тверскую. Решить миром, если получится. Но если нет…

Мы вернулись к Терехову, рядом с ним стояло четверо штабс-капитанов и несколько поручиков. В их глазах читалось недоумение, переходящее в тревогу.

— Господин министр, — Терехов снова козырнул. — Что происходит? В телеграмме Куропаткина никакой конкретики. Только приказ поступить под ваше начало.

Зуев взглянул на меня, перекладывая груз ответственности на мои плечи:

— Граф ди Сан-Альмо всё объяснит.

Я вышел вперед. Офицеры сгрудились вокруг, их лица в неверном свете фонарей казались восковыми масками.

— Господа офицеры! — я говорил громко, чтобы слышали и солдаты в строю. — Отечество в опасности. В Москве зреет мятеж. Часть гвардии и высших чинов, включая окружение генерал-губернатора, вовлечены в заговор против Государя и государственного строя. Речь идет о перевороте, который должен начаться в ближайшие часы.

Тишина стала абсолютной. Штабс-капитаны переглянулись. Кто-то нервно крутил ус, кто-то приоткрыл рот, не веря ушам. Для них, привыкших к размеренной гарнизонной службе, слова о мятеже в самом сердце империи звучали как бред сумасшедшего.

— Не может быть… — прошептал один из поручиков. — Великий князь?

— Слушайте боевой приказ! — отрезал я, не давая сомнениям укорениться. — Две роты под вашим командованием, полковник Терехов, отправляются к Чудову монастырю. Блокировать всё: парадный вход, ворота, черный ход. Никого не впускать и не выпускать!

— И монахов⁈ — ахнул Терехов. — Помилуйте, граф, Пасхальная неделя! Службы…

— Вы что, не понимаете серьезности ситуации⁈ — я рявкнул так, что паровозный пар, казалось, вздрогнул. — Ваших солдат сегодня убивать будут! Из окон келий по вам ударят в упор! Советую сразу рыть окопы и готовиться к стрелковому бою. Надеюсь, до пушек не дойдет!

До всех наконец дошло. Лица офицеров из растерянных стали суровыми. Зуев распорядился выделить полковнику нескольких надежных жандармов из «особых», которые были полностью в курсе дела.

Я повернулся к оставшимся офицерам.

— Представьтесь.

Вперед вышли двое. Один — долговязый, с тонкими чертами лица и умными, чуть ироничными глазами — штабс-капитан Лермонтов. Дальний родственник поэта, судя по фамилии. Второй — коренастый, с кулаками размером с пивную кружку и густыми рыжими бакенбардами — штабс-капитан Рощин. Видно, что служака, из тех, кто не рассуждает, а исполняет. Глаза стеклянные, скажу штурмовать — явно не будет рассуждать.

— Идете за мной, — скомандовал я.

— Куда, ваше сиятельство?

— Пока на Ильинку.

На часах было пять утра. Москва только начинала