Читать книгу - "Меткий стрелок. Том VI - Алексей Викторович Вязовский"

ворочаться и просыпаться. Мы выступили с вокзала колонной. Шаги сотен сапог гулко отдавались от стен домов на Мясницкой. Позади рот ехали на лошадях жандармы. Город был синевато-серым в предрассветных сумерках. Редкие дворники, вышедшие с метлами, замирали, глядя в испуге на военную колонну, на лошадей, на вьюках которых везли разобранные пулеметы. В этой процессии было что-то зловещее, фронтовое.

Мы вышли на Лубянскую площадь, проследовали через ворота в стене Китай-города и оказались на Ильинке. У Гостиного двора жизнь уже кипела. У биржи толпились ломовые извозчики, шла погрузка, слышалась ругань и ржание коней.

Зуев, не теряя времени, взобрался на одну из телег.

— Слушать всем! — закричал он, перекрывая шум толпы. — Я министр внутренних дел генерал Зуев! Власти реквизируют повозки для нужд армии. Город в опасности, готовится мятеж! Лично выпишу расписки каждому!

Толпа заволновалась. Возчики — народ тертый, распискам верили слабо, но вид солдат с винтовками наперевес и хмурых офицеров действовал лучше любых слов. Солдаты начали забирать груженые телеги под узцы.

— Куда муку-то⁈ — кричал какой-то купец. — У меня поставка в лавки!

— К особняку генерал-губернатора поедет твоя мука, — бросил я, проходя мимо.

Мы забрали сорок шесть телег. В основном с булыжниками для мостовых. Но были с зерном, мукой и даже мясными тушами. Это была внушительная колонна.

Колонна двинулась на Тверскую. Я подозвал Лермонтова и Рощина, развернув карту на одной из телег.

— Рощин, берете десять телег и свою роту. Блокируете внутренний двор особняка и задние ворота. Ни одна мышь не должна проскочить.

— Будет сделано, ваше сиятельство, — басом ответил крепыш.

— Лермонтов, вы с жандармами и остальными силами выходите на саму Тверскую, к парадному входу. Мешки — на землю, телеги — в ряд.

— Понял, — Лермонтов усмехнулся, глядя на мешки с мукой. — Своеобразный «гуляй-город» получается, ваше сиятельство. Так наши предки воевали.

Я посмотрел на часы. Почти шесть утра.

* * *

На Тверской было еще пусто — только дворники мели мостовую. К Зуеву тут же подбежали двое городовых.

— В чем дело⁈ Стой!

Увидев министра, они опешили и вытянулись во фрунт, козыряя.

— Какая охрана у особняка сейчас? — быстро спросил Зуев.

— Пост из трех полицейских снаружи, ваше превосходительство. Сзади, у служебного входа, двое из охранного отделения.

— Зови их сюда немедленно! — распорядился Зуев.

Я тем временем работал. Несколько отделений солдат с пулеметами под командованием жандармских унтеров я направил в дома напротив и в соседние здания. Тверская была заблокирована с двух сторон.

Солдаты действовали споро. Мешки с мукой летели на мостовую, выстраиваясь в плотные брустверы. Телеги ставили внахлест, под их днища сваливали булыжники, ими же обкладывали мешки, создавая надежные укрытия от пуль. Два пулемета «Гочкис» заняли свои позиции на флангах нашего импровизированного укрепления, их вороненые стволы хищно смотрели в сторону парадных дверей особняка.

Я стоял в центре Тверской, глядя на величественный фасад дома генерал-губернатора. Город за моей спиной начинал просыпаться, не подозревая, что судьба России решается здесь и сейчас.

Внезапно в окнах особняка мигнул свет. Сначала в левом крыле, потом в правом. Тусклое свечение заполнило окна второго этажа, потом третьего. Затем ярко вспыхнул свет в кабинетах, чьи окна выходили на колоннаду.

— Началось, — прошептал я.

Заговорщики проснулись. Но теперь правила игры диктовал я. Глядя на наш «гуляй-город», я чувствовал странное спокойствие. Мы не просто строили баррикады — мы ставили заслон хаосу. И если для спасения империи мне придется превратить Тверскую в поле боя, я сделаю это, не дрогнув. Лишь бы удалось вытащить Лизу и детей брата Сергея Александровича, что воспитывались в доме генерал-губернатора.

* * *

Свет в окнах особняка разгорался всё ярче, и теперь в прямоугольниках рам я отчетливо видел движение. Это не были слуги, допивающие утренний чай. Фигуры в мундирах, блеск погон, характерные очертания винтовок — на Тверской, в самом сердце Первопрестольной, вырастала крепость. Их становилось всё больше: офицеры занимали позиции у подоконников, прикрываясь тяжелыми портьерами.

Я обернулся к ближайшему жандарму, молодому парню с широко открытыми от напряжения глазами.

— Дай шашку, — коротко бросил я.

Он послушно протянул оружие. Я достал из кармана чистый белый платок, нацепил его на острие и высоко поднял над головой, мерно покачивая из стороны в сторону.

Секунды тянулись, как застывающая смола. Наконец, в одном из центральных окон второго этажа, прямо над парадным входом, мелькнуло белое пятно — кто-то в ответ замахал скатертью.

— Что же… Идем разговаривать, — Зуев тяжело вздохнул, поправляя портупею. В его голосе не было страха, только бесконечная усталость человека, который до последнего надеялся избежать братоубийства.

Мы двинулись вдвоем через пустую мостовую. Москва, обычно шумная и суетливая, сейчас казалась вымершим городом из апокалиптического сна. Гулкие шаги наших сапог по булыжнику дробились о фасады домов.

Я невольно поднял взгляд на второй этаж. И тут сердце пропустило удар. В одном из боковых окон, чуть в тени, я увидел знакомый силуэт. Лиза. Она стояла у самого стекла, бледная, прижав руки к груди. Наши взгляды встретились всего на мгновение. Я коротко махнул ей рукой — жест, который мог означать и «всё будет хорошо», и «прощай». Зуев, шедший на полшага впереди, этого не заметил.

— Граф, если они сейчас откроют огонь, нас положат на месте, — проговорил я. Дмитрий Петрович обернулся, с удивлением посмотрел на меня.

— Вон сколько их на этажах. У каждого «мосинка». Мы как на ладони.

— Что вы, граф! — Зуев чуть заметно качнул головой. — Великий князь — человек чести. Огонь по безоружным парламентариям… Нет, не верю.

— Своего адъютанта подослать ко мне с вызовом на дуэль у него подлости хватило, — напомнил я, чувствуя, как внутри закипает холодная злость.

— Это могла быть инициатива самого адъютанта, — возразил Зуев, хотя в его голосе не было уверенности. — Ревность, преданность… люди совершают глупости.

Так, в негромком споре, мы дошли до широкого крыльца. Большая, массивная дубовая дверь медленно отворилась. Навстречу нам вышли двое.

Центральной фигурой был сам великий князь Сергей Александрович. Сухопарый, с аккуратной бородкой, в идеально сидящем мундире, он источал ледяное презрение. Рядом с ним шел высокий, стройный кавказец. Его черкеска была затянута так узко, что казалось, он не дышит, а тонкие усики и горящий взгляд выдавали в нем человека, живущего войной. Оба были при оружии: кобуры револьверов на поясах были