Читать книгу - "Под любым другим именем - Спайдер Робинсон"

то, что скрывала повязка. От увиденных на шоколадно-коричневой коже чёрных полос искушение произнести заклинание испарилось, словно застреленный Мускусный.

Я присмотрелся внимательно и стал тихо насвистывать «Доброе утро, сердечная боль». У меня не было больше неосульфы, да и повязка явно выглядит никудышней, а оставшиеся обезболивающие надо приберечь, чтобы выкурить их уже по дороге домой. Самое лучшее, что я мог сейчас сделать, это бросить всё в городе и уйти, поскорее найдя Целителя, пока моя рука ещё не сгнила. И меня это вполне устраивало, так как я вспомнил, что привела меня в Нью-Йорк необходимость выполнить два долга. Один у меня перед отцом и моим народом, а другой – перед самим собой. Я едва не погиб, доказывая, что первый невыполним, а со вторым я должен был легко управиться. Мы с Нью-Йорком, как сказал бы Бирс, несовместимы.

Так или иначе, всё это должно скоро закончиться.

Я перебинтовал свою руку с начавшейся гангреной, надел рюкзак и вышел на улицу, кинув в рот пищевую таблетку. Я медленно её посасывал, пока шёл. Не было необходимости брать настоящую еду в Нью-Йорк – всё равно ей не насладиться, а весит она много.

Солнце заметно опустилось книзу, то есть день перешёл в стадию катаболизма. Я подкинул сползший на плечи рюкзак и продолжил путь по улице, напрягая глаза, чтобы разобрать тускнеющие вывески.

Через два квартала я обнаружил магазин, специализировавшийся на психоделических товарах. Форд 1969 года въехал в витрину, где виднелись разбитые кальяны и один или два наргиле. Я затормозил, испытывая сильный соблазн. Подобного рода курительные трубки были бы очень хорошей добычей для дома. Техно и Агро дорого бы заплатили за искусно сделанные товары для курения, и этим более точно подтверждали известное высказывание отца, что полезность технологии пережила её саму.

Но данные размышления напомнили мне о моей миссии, и я со свирепостью потряс головой, чтобы вытрясти дневные мечтания, тормозившие моё передвижение. Я ведь был, как сказал папа на церемонии вручения мне оружия, «Рукой, олицетворяющей человечество». И я стал ей в результате двух лет боевой подготовки и восемнадцати лет прививания расовой ненависти. Выполнив свою работу, я потом смогу покопаться в разваливающихся и смертельно опасных лачугах в поиске курительных трубок и других курительных принадлежностей, хотя в предыдущей подобной вылазке далеко на севере я едва не погиб.

Но я попытаюсь. Когда случился Исход, мне было всего два года – это слишком мало, чтобы помнить что-то, кроме смутного ощущения всеобщего ужаса, хаотичного кошмара и непреодолимого отвращения. Но одно я помню очень хорошо. Я помню, как мой брат Израфель, которому было восемь лет, упал на колени посреди 116-й улицы и методично стал разбивать свою голову о тротуар. Мозги Иззи уже разбрызгивались по бетону, а его маленькое тело продолжало биться черепом в судорожных конвульсиях избавления. Я смотрел на это через плечо мамы, а она бежала, вместе со мной, крича от страха через хаотически мельтешащий повсюду, как ей думалось, кошмар, но он был лишь тихо мерцавшим кошмаром – тот Гарлем, через который мы бежали.

Однажды, когда мне было двенадцать лет, я увидел, как у Агро зарезали цыплёнка. После отсечения головы безголовая тушка вскочила на лапы и стала бегать вокруг. Тут же я услышал дикий крик, как мне показалось, моей матери. Но оказалось потом, что это кричал я сам. Отец мне рассказал, что я пролежал без сознания в итоге четыре дня, время от времени вскрикивая.

Даже здесь, в самом центре города, где повсюду валялись кости этих непонятных людей, я был напряжён до предела, и, казалось, могу взорваться в любой момент – древний инстинкт боролся с приобретённой мудростью, и я ощущал иррациональное стремление задрать голову и попробовать унюхать запах врага. Я не распознаю маленьких костей Иззи. Серый Брат, всегда живший в Гарлеме, сейчас правит им, а его зубы очень остры. Мне удалось сдержать его стрекочущую свору зажигательными гранатами, добравшись до Гудзона, а переходить через мост за мной они не стали. Так что я живу – ну, по крайней мере, до тех пор, пока меня не сожрёт гангрена.

И единственным, что теперь стояло между мной и Планом Чистого Листа, был Карлсон. Я вспомнил то памятное объявление о Карлсоне, которое мой отец сразу же отпечатал, когда добрался до мимеографической машины. На нём был изображён замечательный эскиз лица с тонкими академическими чертами, окружённого пышной кипой седых волос и с подписью: «РАЗЫСКИВАЕТСЯ: УБИЙЦА ЧЕЛОВЕЧЕСКОЙ ЦИВИЛИЗАЦИИ ВЕНДЕЛЛ МОРГАН КАРЛСОН. Пожизненное обеспечение затычками будет предоставлено любому, кто принесёт его голову в Совет Плана Чистого Листа».

Никто так и не воспользовался обещанной наградой и не откликнулся на объявление отца – по крайней мере, из тех, кто мог дожить до получения награды. Так что, видимо, только мне предстоит свести с ним счёты за уничтоженную эпоху и заваленную трупами планету. Необходимость этого уже управляла мной, я ощущал возвышенное чувство предназначения и лихорадочное стремление немедленно приняться за дело. Я был избран орудием человеческой мести, и час расплаты давно наступил.

Я отцепил одну из висевших на пояске оставшихся зажигательных гранат – мне было приятно ощущать в руках эту сырую неукротимую силу – и продолжал шагать на север. У меня было такое чувство, что мне куда больше, чем двадцать один год. И выслеживая свою добычу в этих бетонных каньонах среди коричневых зданий-скал, я невольно размышлял о его преступлении, породившем эти бесплодные джунгли здесь, а также и в других неисчислимых местах по всей Земле.

Я вспомнил свидетельства моего отца, как очевидца деяний Карлсона, рассказываемые в годы моей юности так часто, что я мог процитировать их дословно. Слухи о сотворении нового мира я также слышал из уст его первого историка, коим являлся мой отец Джейкоб Стоун. Да, тот Стоун, который по ожиданиям Карлсона никак не мог выжить и прокричать на всю разрушенную планету имя её неизвестного убийцы. Джейкоб Стоун назвал имя, что стало проклятием, богохульством и криком ярости, изрыгаемым из глотки всего человечества. Джейкоб Стоун назвал имя предателя – Венделла Моргана Карлсона.

И когда я вспоминаю мрачные страницы этой истории, я держу свои руки недалеко от ружья, и надеюсь с его помощью дописать её счастливый конец.