Читать книгу - "Товарищ военврач 7 - Олег Дмитриев"

— Ваша жена, — англичанин смотрел ей вслед, — удивительная женщина. Сильный характер, стальные нервы.

— Она военврач, — ответил я. — Это многое объясняет.

— Да, — согласился он. — Это объясняет многое, вы правы.

— Так что вы ответите? — спросил Говард, когда раздался второй звонок.

— Я подумаю, — повторил я. — Через неделю в госпитале снова пройдёт концерт, детская самодеятельность. Вы, наверное, сможете посетить и его? В рамках, так скажем, доброй традиции зарубежной прессы освещать терпение и выдержку русских воинов и врачей?

— Хорошо. — Он кивнул. — Я буду там.

Говард ушёл. Кивнул и растворился в толпе так быстро, что я и не заметил, куда подевался только что стоявший рядом репортёр с лошадиной мордой и рыбьими глазами. А я остался стоять у стойки, покачивая в пальцах бокал с «шампанским», который так и не допил, и чувствовал, как внутри продолжала клокотать ярость. Уже не такая горячая и слепая, а зрячая, рассудительная, холодная. Но от этого не менее страшная.

Оксана появилась под самый финал антракта. Она подошла, взяла меня под локоть, и мы пошли к своим местам.

— Чисто получилось, — сказал я. — Как умудрились оттереть?

— Это другое платье, — ровно отозвалась жена. — Мне что-то подсыпали в бокал. Да так, что ни ты, ни я не заметили.

— Ого… — я даже сбился с шага. — Зачем, интересно?

— Неа, не интересно. — Она покачала головой. — Страшновато, Вань.

— Не говори-ка…

— Чего этот, с конской мордой, напел?

— Склонял к измене Родине, чего ещё от них ждать-то.

— А ты?

— А я, как велено было, — обещал подумать и дать ответ во благовремение.

— Чудесной выдержки вы человек, товарищ военврач второго ранга. — Она усмехнулась. — Я бы всю харю ему расцарапала, пожалуй.

— Сам диву даюсь, радость моя.

Второй акт был ещё лучше первого. Голоса Лемешева и Барсовой — чудесные, чистые, сильные и живые. Акустика — потрясающая. Костюмы, декорации — всё было прекрасно, но я смотрел не на сцену. Я смотрел на Оксану, на то, как синее бархатное платье ловит свет рампы, как её серые глаза отражают золотые огни, как она улыбается чуть-чуть, одними уголками губ.

И опять подумалось о том, что основное представление шло не на сцене. Играли не эти великолепные артисты. Играют две великих страны, или сразу четыре, и ставки в этой игре были значительно выше, чем жизни нескольких Монтекки и Капулетти. Ставками были мы, все мы, вся публика в зале, все жители этого города, этой области и огромной страны, укрытой снегом, белым, как саван Джульетты.

И в этой игре мы с Оксаной, конечно, не были Ромео или Джульеттой, и даже не Меркуццио, так прозорливо сказавшим: «Чума возьми семейства ваши оба! Я из-за вас стал кормом для червей!». Мы были лишь массовкой, статистами. Но даже статисты могут изменить ход пьесы, если очень постараются.

И если повезёт.

Глава 12

Вспышка

Мы вышли, когда смолкли аплодисменты, после того, как труппу Большого театра трижды вызывали «на бис». Опера прошла с невероятным успехом, и среди лиц покидавшей зал публики каждое светилось радостью и восторгом. Почти каждое.

На выходе нам едва ли не под ноги бросился, остановив, пожилой мужчина в сером костюме, давно не новом, но вполне добротном, при бабочке в горошек, с зачёсанными назад седыми волосами.

— Ви такая невероятная пара, шо я немедля перестану сам себя уважать, если не сделаю вам фото на память! — безапелляционно заявил он, преграждая путь. Голос его был громкий, с характерным южным выговором, с мягким «г» и растянутыми гласными.

Кобура и ТТ в ней, что и так весь вечер не давали покоя, одна — мешая спокойно сидеть, что в машине, что в зале, второй — настойчиво просясь «на ручки», кажется, начали нагреваться от нетерпения.

Но за спиной старика стоял Саша Царёв, который молча кивнул. И я под руку проводил жену вслед за не прекращавшим трещать дедушкой:

— Кац! Моя фамилия — Кац! И вам каждый скажет, шо мои фото — это не просто на доске почёта висеть с выпученными глазами! Меня знает весь город! Вэйз мир, теперь уже не весь, но почти, потому что за эту осень Самара выросла в три раза́, и не все ещё успели сфотографироваться у старого Каца…

Мы шли следом. Я чувствовал, как подрагивал чуть локоть Оксаны, но видел спину шагавшего впереди Царёва, видел, как справа поправлял у высокого зеркала в золотой раме галстук Мальцев. Глядя не на галстук, а в отражение того, что творилось за его спиной. Где нашу странную процессию «чекист, еврей и два военврача» будто выносило из основного фарватера, по которому народная масса ломилась в гардероб или буфет.

— В лучших домах города висят фото старого Каца. Ну, теперь тоже уже не во всех, но прэжде, прэжде!.. Ах, что говорить, времена нынче другие, люди мало ценят красоту, они торопятся жить. Это понятно на войне, когда одни босяки мешают другим быть живыми и здоровыми почём зра. Ай, не слушайте меня, я говорю ерунду, потому что ви своей гармонией сразили мне в самое сердце и даже ещё хуже! Таких красивых молодых людей я не видал давно…

Старый мастер, фотограф, начинавший работать ещё, наверное, до революции, вряд ли врал совсем уж напропалую, и ему наверняка было, с кем сравнивать. В других обстоятельствах это было бы даже приятным, польстило бы, пожалуй. Но других обстоятельств нам снова не выдали.

— Он — красавец и герой, серьёзный, как член партии или действительный статский советник, с медалями на груди, какие за просто так не дают. Она — красота и грация во плоти! Милая девушка, ви простите старика, но я скажу правду, потому шо мои года не велят мне молчать, я и так уже скоро замолчу в последний раз и навсегда. Тот, кто шил вам это платье — ему надо наплевать в руки, потому что он пошил его без уважения и почтения к дорогому материалу и к вашей фигуре. Но даже этот кривопалый шлемазл не смог испортить то, шо вам дала природа и ваши родители! Это брильянт, это безусловный брильянт! И я-таки сделаю вам такое фото, шо ви станете смотреть на него днём и ночью, прерываясь