Читать книгу - "Товарищ военврач 7 - Олег Дмитриев"

Любой и любая, кто видел Оксану Палну в новом вечернем туалете, неизбежно тонул. Мне повезло куда больше прочих — я оказался свидетелем самого начала процесса преображения военврача в светскую диву, стоя в дверях нашей каморки, глядя, как Оксана, натянув платье через голову, одёргивала его на бёдрах, поворачивалась перед крошечным осколком зеркала, висевшим над тумбочкой. Видел, как тёмно-синяя вода покрыла шею, грудь и бёдра. Как вынырнули из неё голова и плечи, и показалось, что моя Окся не то качается на синих волнах, не то воспарила над небосводом. Беззвучно шепча себе что-то под нос, проклиная, видимо, отдельно взятых портных и их мерки, неизбежно поминая углы, ноги и матерей.

Одна койка, две убогих табуретки, не менее убогая тумбочка — и Она. В синем бархате, который подходил к её румянцу и серым глазам так, что у меня что-то переворачивалось в груди.

Зина пришла чуть позже, к тому времени, как я смог хоть немного унять пульс. Теперь она сидела на табуретке верхом, как на коне, держа в руках гребень с частыми зубьями. Оля Войлошникова стояла рядом со шпильками и ещё какими-то штуками, вроде заколок.

— Волосы-то, волосы какие! — приговаривала Зина, расчёсывая светлые, чуть вьющиеся пряди Оксаны. — Лён, чистый лён, и не крашеные, как у этих… у этих… тьфу, мать-то!

— Каких «этих», Зин? — уточнила Оксана.

— Да у этих, у городских! — Зинаида махнула зажатым в мощной руке гребнем так, что Оля едва успела отшатнуться. — Какие перекисью, хной да басмой себе на головах чёрт знает что устраивают. А у тебя красота настоящая, природная. И ведь так сходу теперь и не скажешь, что военврач. Так и поймёшь, пожалуй, почему мужики в госпитале шеи-то сворачивают.

— И почему же? — лица жены я не видел, но улыбку слышал по голосу.

— А потому что шеи у них не казённые, а свои, вот и вертят, куды хотят, — пробурчала Плетнёва.

— А нечего тут смотреть, — хмыкнула Оля, подавая Зине шпильку. — Занято тут. У товарищей Николиных справка имеется на этот счёт, а у Ивана Николаевича ещё и аргументы найдутся, для шустрых, но неграмотных. Убедительные, весомые.

Она сжала кулачок, маленький, но твёрдый — у хирургов мягкие руки бывают редко, и в основном у пластических.

Я так и стоял у двери, молча, прислонившись плечом к косяку. Эти сборы и подготовка почему-то казались не менее важными, чем приготовления к операции. Хотя, если вдуматься, это и была своего рода предоперационная подготовка. Только вместо стерильных материалов, вместо скальпелей и зажимов — платье цвета ночного неба, лаковые туфли, сумочка на длинном ремешке и шуба.

Шуба, кстати, была настоящей, меховой. Не каракуль, не цигейка, а какой-то тёмно-серый мех с серебристым отливом, с широким воротником и рукавами, которые, едва Оксана в них нырнула, немедленно скрыли её запястья до самых пальцев.

— Ну-ка, повернись, — распорядилась Зинаида Ивановна.

Оксана медленно повернулась, чуть улыбаясь, с невероятной грацией, которую от боевого красного командира, от военврача третьего ранга, ждёшь в последнюю очередь. Это была не хищная резкость хирурга, не скупые движения медицинской сестры. Это было похоже одинаково на плавное движение лебедя по зеркальной глади воды и на то, как двигаются, наверное, особы королевской крови. Не могу быть уверенным наверняка — ни одной королевы вблизи сроду не видал. Эта была первой.

Платье сидело идеально. Туфли — чёрные лаковые лодочки на невысоком каблуке — делали её чуть выше, стройнее и вообще придавали фигуре что-то, чего конечно не было и быть не могло в сапогах и гимнастёрке.

— Господи, красота-то какая, — выдохнула Оля.

— Гляди, какая пара! Вань, ты чего молчишь-то, только глазами хлопаешь, как филин? Жены не видал никогда, что ли?

— Такой не видел, — кашлянув, ответил я. — Теперь придётся заново привыкать.

Оксана повернулась ко мне. В глазах её плясали те чёртики, которые каждый раз заставляли меня вспомнить, что я — живой.

— Нравится? — спросила она просто.

— Очень, — честно ответил я. Потому что врать было глупо.

— Синий идёт тебе даже больше, чем зелёный, — не удержался я, кивая на платье.

— Идёт он ей, как никому, правду говоришь, с готовностью взялась объяснять Зина. — Глаза-то у ней серые, а платье синее — и потому глаза ещё светлее кажутся. Заметил небось? Словно горят.

— Заметил, — кивнул я. — Горят.

— Проспорила! — Зина торжествующе посмотрела на Олю.

— Чего «проспорила»? — не поняла Оксана, глядя на подруг с подозрением.

— Да я говорю — заметит ли глаза-то? А Олька говорит — нет, не заметит, он же мужик, а им-то всё едино какие платья, синие там, в полоску или вовсе в горох. А вот и нет! Заметил!

Она поднялась с табуретки и, встав за спиной Оксаны, закончила укладку волос. Пряди были собраны в мягкий узел на затылке, из которого выходили два локона на висках, у самых щёк. Старинная, довоенная, наверное, ещё укладка, из журнала мод тридцатых или вовсе двадцатых годов, на Оксане смотрелась так, что я снова напомнил себе, что дышать стоит регулярно. И бровей она не стала выщипывать, поэтому смотрелась не первой модницей на деревне, а просто красивой женщиной. Нет, не просто. Невозможно красивой.

— Всё, — объявила Зинаида Ивановна. — Можно идти хоть в самый Кремль!

Оксана сделала лёгкий шаг к тумбочке, взяла с неё ридикюль с застёжкой-кнопкой, и заглянула внутрь.

— На месте? — не удержался от вопроса я.

— А как же, — она подняла на меня глаза, спокойные, как те же серые озёра в безветренный летний вечер. — Ну так война ж, как теперь в оперу, да без пистолета?

Жена вынула из сумочки маленький «Вальтер», повертела в руках, пробежалась пальцами по изящной рукояти, будто примеряясь, и, снова убрав его в ридикюль, защёлкнула замок. Звук был негромкий, почти нежный.

— Вань, — она подошла ближе, поправляя мне воротник гимнастёрки, — не хмурься. Не на войну же идём, а в оперу.

Зина с Олей, покивав головами в полном удовлетворении результатами своей работы, вышли, оставив нас одних.

Оксана стояла перед осколком зеркала, поправляя локон у левого виска. Я смотрел на синее платье, серые глаза, светлые волосы, и понимал, что ни в одной из жизней, кажется, никогда прежде не был так счастлив. И никогда в жизни мне