Читать книгу - "Товарищ военврач 7 - Олег Дмитриев"

не было так страшно из-за того, что теперь я мог потерять гораздо больше — не только свою жизнь, но и вот эту невозможную красоту.

— Ты чего? — она поймала мой взгляд в зеркале.

— Ничего, — ответил я. — Идём.

Машина ждала у крыльца, и на этот раз не «Эмка», а «ЗИС-101» чёрного цвета, блестящий, длинный, как вагон военно-санитарного поезда. У открытой задней дверцы стоял Саша Царёв.

— Товарищи Николины, — он приветствовал нас кивком, не улыбнувшись. — Готовы?

— Готовы, — ответил я разом за всех товарищей Николиных.

Мы сели в машину. «ЗИС» мягко тронулся с места, шофёр, незнакомый мне старшина с бесстрастным и совершенно незапоминашимся лицом, даже не обернулся. Царёв сел впереди, рядом с водителем, мы с Оксаной — на заднем сиденье, где между нами, наверное, вполне свободно уселись бы ещё двое.

— Последний инструктаж. — Саша говорил негромко, но очень отчётливо, как и полагалось старшему лейтенанту госбезопасности. — Во-первых: всё время быть на виду. Во-вторых: не принимать ни еды, ни напитков от посторонних. Даже если на тех будет форма НКВД.

Мы кивнули. Он достал из планшета листок, сложенный вчетверо, и протянул мне.

— Вот схема зала. Ваши места — в партере, левая сторона, двенадцатый ряд, места одиннадцать и двенадцать. От проходов далеко, зато к ложам близко. Если что-то пойдёт не так — двигаться не к выходам, а к ложам. Там будут наши.

Я взял листок, развернул, посмотрел. Склонила голову, качнув локонам, Оксана. Чёткая схема, сплошные и пунктирные линии, дуги и прямые углы.

Царёв отвернулся, глядя на дорогу в тусклом свете фар.

— Холодно? — спросил я у жены.

— Нет, — она придвинулась ближе. — Тепло.

Врала. В машине было холодно. И мне в шинели, и даже ей в чекистской шубе, было зябко почти до озноба, и не только из-за того, что за окном стоял зимний вечер. Куда сильнее, как в моём времени говорили, вымораживало то, что этот вечер имел ненулевые шансы оказаться последним.

Куйбышев конца декабря 1941 года был тёмным или даже чёрным. Окна домов были заклеены крест-накрест полосками бумаги, и света из них не пробивалось, ни лучика, ни искорки. Редкие фигуры прохожих появлялись из темноты и пропадали в ней. Патрули в военной форме или стояли на перекрёстках, неподвижные, как статуи, или шагали. И я, пожалуй, даже немного рад был тому, что за шумом машины, через стёкла салона, нам не был слышен ни скрип снега под их каблуками, ни их стук по редкой брусчатке мостовых в будто вымершем районе.

Мы ехали от госпиталя по улице Осипенко, сперва вниз, к Волге, потом вдоль неё, в сторону центра города. Справа, за тянувшимися вдоль улицы домами, едва различимыми в темноте, была Волга, затянутая в ледяную броню. А где-то там, ниже по её течению — Сталинград. Город, куда эвакуировали Покровского и нашу школу. Пока живой и целый город.

Театр появился неожиданно. Сначала мы увидели свет, перекрывший подслеповатые лучи фар. Яркий, тёплый, золотой, льющийся из огромных окон, он будто делал темноту вокруг ещё чернее. Много машин, чёрных и серых, стояло вдоль тротуара, и от их блеска в свете огней зарябило в глазах. И только потом — люди. Много: женщины в шубах и полушубках, мужчины в пальто и шинелях. Штатских было много, но и военных не меньше. И те, и другие нарядные, беззаботные, будто не было никакой войны.

— Да тут весь цвет, — тихо сказала Оксана, глядя в окно.

— И не говори, — согласился я. — Как нас вообще сюда пустили? В такой калашный ряд затесались, что ахнуть.

— Не робей, муж дорогой, — её ладонь нырнула мне под локоть, а свободной рукой она поправила локон у левой щеки. — Где наша не пропадала. Это должно быть попроще, чем форсирование Днепра ночью.

— Да уж, не помешало бы, — согласился я, тоже надеясь на то, что и из этого мерцающего золотого тумана нам доведётся выбраться живыми. Вот только Мирон Краско на том берегу уже не встретит…

Машина остановилась. Царёв вышел первым, открыл дверцу. Подав руку Оксане, помог ей выйти я. Она ступила на мёрзлый асфальт, и искристая шуба засияла в свете фонарей.

— Товарищи Николины, рад видеть! Удалось-таки выбраться?

Голос был твёрдый, уверенный, без тени удивления. Я обернулся, аккуратно, не рывком и не в прыжке, потому что видел спокойствие на лице Царёва.

Товарищ Никитин стоял в двух шагах, в пальто с каракулевым воротником, и улыбался — если это выражение усталого до серых пятен лица в принципе можно было считать улыбкой. За его спиной стояли двое в форме лейтенантов госбезопасности, и глаза их знакомо и привычно скользили по лицам, машинам, зданиям, не задерживаясь, кажется, ни на чём. Один непростой офицер рассказывал мне, что правильные, специально обученные, бойцы вот так вот скользя взглядами по толпе вполне могли различить угрозу, даже если она на мгновение мелькала где-то на самом краю поля зрения.

— Здравствуйте, товарищ Никитин! — хором, дисциплинированно поприветствовали мы главного человека области.

— Не стану отвлекать, — чуть прищурился он. — Приятного вечера!

И ушёл в сопровождении охраны.

Фойе театра сияло каким-то тёплым, золотым свечением, которое заставляло забыть и о войне, и о морозе, и о том, что за стенами, снаружи — декабрь 1941 года. Люди стояли группами, разговаривали, смеялись. Где-то пробовал инструменты оркестр — негромко, вкрадчиво, будто разминаясь, пока не в лад и не в такт, чтобы в нужное время поразить гармонией и сочетанием звуков.

— Иван, какая удача!

Говард подошёл почти сразу. Лошадиное длинное лицо его лучилось благожелательностью и счастьем. Он был в сером костюме в тонкую полоску и при бабочке. При этом совершенно не походя ни на шпиона, ни даже на репортёра — обычный англичанин на одном из привычных и бесчисленных приёмов.

— Оксана, вы неотразимы! — Он смотрел на неё с искренним, как ему, наверное, казалось, восхищением. — Берегитесь — дамы высшего общества обладают острым зрением и долгой памятью!

— О, Говард, это не проблема, — мило улыбнулась жена, чуть склонив голову к моему плечу. — Мы врачи, военные медики. У нас привычка работать с острым инструментом. И делать так, чтобы у тех, над кем мы потрудились, сохранялись и память, и сознание, и прочие свойства живых и здоровых.

Говард кашлянул.

—