Читать книгу - "Император Пограничья 33 - Евгений И. Астахов"

проступал сильнее, когда он волновался. — Павел Николаевич, этот участок он держит лучше, чем я его начертил. Он путь слышит. Таких мастеров у меня трое на всю дорогу.

— Было трое, — поправил Веремеев. — На муромскую линию его, обходчиком. На дальний перегон.

— За что?

— Ни за что.

Фишер помолчал. Рассчитав сам и уклоны, и нагрузку на ось, которой хвастал Гуров, главный инженер дороги о том, что за воротами полигона, понимал больше, чем ему говорили.

— Он решит, что это я его выжил, — горько вздохнув, наконец выговорил инженер.

— Пусть решает.

Объяснять мастеру, за что его переводят, Веремеев не собирался. Скажи ему, что дело в трактирном разговоре, и Гуров поймёт, какие из его слов имели ценность, а этого ему знать и не полагалось: того, кто это знает, купить проще.

Гуров жил в казённом доме у станции, в двух шагах от путей. Проезжая мимо, Веремеев видел вскопанные грядки и детские валенки, сохнущие на заборе. Через неделю семья, бросив огород, поедет за полторы сотни километров.

Вечером, вернувшись в Посад, он сел писать распоряжение. Клятву теперь должны были дать все, кто водит составы до ворот, а заодно ремонтники и обходчики с последних участков перед Посадом. С этими людьми опасаться было нечего: кого приезжий ещё не расспрашивал, тот при нём и не заговорит, и сравнивать чужому будет не с чем. Осенью под клятвой у него ходил сорок один человек, теперь выходило больше сотни. С подписью Веремеев решил подождать до утра: такие бумаги он перечитывал на свежую голову.

Утром дежурный доложил, что воеводу спрашивает железнодорожник с суздальского участка. Фишер, видно, подписал перевод в тот же вечер: Гуров приехал в Посад первым рабочим поездом и вошёл в кабинет с картузом в одной руке и бумагой Дорожного приказа в другой.

— Господин воевода, заступитесь, — начал он, не дойдя до стола. — За что меня? Из-за бутылки, что ли? Так я ж не на смене пил.

— Это не моё ведомство, мастер, — ответил Веремеев.

— Так замолвите словечко. Я ж этот участок этими вот руками…

Договаривать он не стал. Веремеев молчал, и мастер ещё постоял, комкая картуз, потом надел его прямо в кабинете и пошёл к двери.

— Подъёмные тебе выпишут полностью, и на переезд дадут вагон, — сказал ему в спину воевода.

Гуров кивнул, не оборачиваясь.

Виноватых он теперь станет искать в Дорожном приказе, а вечерами будет гадать, в чём провинился, и не найдёт ответа, потому что оступился на том, чем гордился больше всего. Потери Веремеев считал всю жизнь: убыль людей в ротах и патронов в ящиках. Эту он тоже сосчитал, хотя ни в одну сводку она не попадёт.

Перечитав распоряжение ещё раз, Веремеев подумал, что каждый, кто даст по нему клятву, станет ещё одним человеком, которого однажды, может быть, придётся убирать с места за одно слово или за слишком заметное молчание. Потом подписал и позвал дежурного.

* * *

Судогда затихала рано. Из окна аптеки Ерофеева, стоявшей на базарной площади, виднелась бывшая лечебница Гильдии Целителей: двухэтажный особняк с колоннами, с заколоченными ставнями и светлым пятном над входом, где прежде висела вывеска с характерным символом. Вывеску сняли, когда Гильдию разгромили.

С начала месяца Альбинони объезжал аптеки малых городков и воеводств Владимирской земли. «Чистель» уже стоял в фельдшерских пунктах и полковых лазаретах, а в Информационном приказе венецианца называли лицом кампании и даже напечатали плакат, изображавший его с флаконом на вытянутой руке, точно с кубком. Сам Джованни считал поездку проверкой: доходит ли его лекарство до тех, кому оно нужнее всех, и знают ли в глуши, что с ним делать. Замусоленный плакат висел и здесь, за прилавком, между полкой с касторкой и отрывным календарём.

Стрельцы приехали с патруля, когда Ерофеев уже запирал кассу. Везти раненых во Владимир, за сорок километров, сержант не решился и свернул в Судогду, а на въезде мальчишки показали ему на аптеку: про доктора из Угрюма, приехавшего утром, к обеду знал уже весь городок. Грузовик встал у самого крыльца, и сержант с бурым от чужой крови рукавом ввалился в дверь.

— Лекарь тут? Сказали, доктор из Угрюма приехал.

Взгляд его метнулся с Альбинони на плакат и обратно.

— Это вы?

— Я, синьор, собственной персоной. Кто ранен?

Сержант помялся.

— А вы целитель, господин доктор? С даром?

— Я хирург, синьор, лучший хирург, какого вы видели в жизни, и дара у меня нет. Кто ранен?

— Нам бы целителя… — пробормотал сержант.

Раненых внесли на шинелях. У первого, молодого ефрейтора, левое предплечье было разорвано от локтя до запястья: на опушке в него вцепился Трухляк, зарубленный Стрельцами не сразу. От потемневших краёв раны к плечу ползли чёрные прожилки. Второй Стрелец, отбиваясь, сорвался в овраг, и из голени у него торчал обломок кости. Ефрейтор был в сознании, но уже плохо понимал, где он. Увидев над собой смуглого итальянца без всякого свечения в ладонях, он выговорил:

— Коновала привели…

Через четверть часа, когда Альбинони уже мыл руки, в аптеку вошла женщина с мальчишкой на руках, хотя тому было уже лет девять, и, едва переступив порог, заговорила, что ему всё хуже. Четыре дня назад сын распорол ногу о борону[1]. Знахарка заложила рану паутиной с сажей, и теперь раздувшаяся голень блестела натянутой кожей, а от раны к колену поднимались красные полосы. Мальчишку трясло.

— Лекаря у нас нет, — Ерофеев виновато развёл руками. — Был целитель, гильдейский, вон в той лечебнице. Лечил тех, кто мог заплатить, а платить у нас могут три помещика да два купца. Да и целитель уехал, а больницы нашему воеводству не положено. С тех пор у нас я да бабки.

Работали в задней комнате, на длинном столе, где аптекарь фасовал порошки. Ерофеев светил лампой, сержант держал ефрейтора за плечи, и через минуту Альбинони перестал их замечать. Оперируя, он говорил без акцента и отдавал короткие команды: «Свет ниже», «Держи крепче».

Рану на предплечье он промыл «Чистелем» до самого дна, и чёрные прожилки бледнели на глазах: заразу, прежде поддававшуюся только целителям, флакон за десять копеек гасил не хуже. Порванный сосуд Альбинони перевязал шёлковой нитью: сшивают только крупные артерии, а на предплечье их две, и кисть, потеряв одну, обойдётся второй. Мышцу и кожу он свёл редкими стежками: рваную рану наглухо не закрывают, иначе всё, что в неё занесло, загниёт внутри. С голенью пришлось возиться дольше. Обломок кости они с сержантом вдвоём вправили на место, рану Альбинони вычистил и промыл, а ногу уложил в шину из двух дощечек, выломанных аптекарем из