Читать книгу - "Император Пограничья 33 - Евгений И. Астахов"

по ту сторону стены, сжатую и настороженную, и узнал её сразу. Полтора года назад я продавил барьер этой женщины Императорской волей, и Накомис Бижики отвечала мне тогда, глядя с ненавистью. Детройтский протокол требовал прощупывать каждого чужеземного гостя, и Великому князю поблажки не полагалось. Я не возражал: сегодня я и сам собирался сказать больше, чем когда-либо говорил в этом городе.

Отвозя ещё осенью в Стокгольм для шведского принца каркас по детройтской схеме, я понимал, что копии заметят за океаном, и объясняться был готов. Дождись я прямого вопроса о копиях, и правда прозвучала бы признанием, вытянутым под давлением. Поэтому заговорить первым предстояло мне. В первый мой приезд я объявил её Совету, что подписываю контракты, только поглядев партнёру в лицо, и теперь пришла пора поглядеть ей в лицо уже после подписи.

— Бастион Гаврилова Посада начал копировать технику, которую я получил от Детройта по контракту, — сказал я. — Четыре танка под Астраханью я сделал сам, Талантом. Сейчас мои мастера ставят литейные дворы, чтобы делать машины без меня. Причины я назову, но сначала вы должны услышать это от меня, а не от кого-то ещё.

Мари-Луиз не ответила. Правой рукой она стиснула широкий бронзовый браслет с рунной гравировкой, так что побелели костяшки. Лицо осталось спокойным, только янтарный ободок вокруг зрачков словно потемнел.

Число машин задело её меньше всего, это я видел. В осаду она не стребовала с меня клятвы, без которой никого не допускала к секретам Детройта, потому что я привёз в город Маяк Жизни, раскрыл ради её людей эту тайну и ничего не попросил взамен. Технику, прежде не покидавшую Детройт, я получил лишь благодаря её доверию. Если я копировал машины за её спиной, то либо она ошиблась во мне, либо её подвело собственное умение разбираться в людях. Правителю, который по взгляду определяет, кому доверять, второе страшнее первого: обмануться в ком-то может каждый, а усомниться в своём чутье значит потерять опору для всех своих будущих решений.

— Я выслушаю ваши причины, князь, — наконец произнесла она.

— Для войны, к которой я готовлюсь, нужна продвинутая армейская техника в таком количестве, какого у Детройта нет, — ответил я. — Ни один Бастион столько не выпустит. А если бы и выпустил, такая армия стоила бы столько золота, что моя казна её не осилила бы. Поэтому машины мой Бастион делает сам, по образцу, уже подтвердившему свою ценность в бою. Вашему городу он это доказал раньше, чем мне.

— Оправдание так себе, — Мари-Луиз чуть подалась вперёд, и голос её стал жёстче. — Вы взяли чужой меч, переплавили его на сотню своих и называете это бережливостью. И зачем вам столько танков и ракетных установок, князь? Вы собираетесь захватить весь мир?

Я покачал головой.

— Воевать я собираюсь прежде всего с Бездушными, а не с княжествами и Бастионами.

— С ними воюют все, — она прищурилась. — Для этого хватает стен и гарнизонов.

— Стен хватает, чтобы пережить Гон, а не чтобы его прекратить.

В осаду Хлада я скрыл от Детройта, что говорил с врагом. Расскажи я тогда об этом, мне перестали бы верить и во всём остальном, а городу, чтобы выстоять, нужно было слушать меня без оглядки. Теперь она и так усомнилась во мне, и вернуть её расположение могла только вся правда, без купюр, казавшихся мне когда-то благоразумием.

— Помните предание ирокезов, которое вы рассказали мне на приёме? — спросил я. — Про Злого Близнеца из Чёрного Вигвама.

— Хавендаэтга, — одними губами проговорила Мари-Луиз.

— Он не приходит сам, а посылает слуг, так вы тогда сказали. Ваши предки были ближе к правде, чем мне хотелось бы. Бездушные приходят из чужого мира через порталы, и правит ими сущность, которую я называю Тем-кто-за-Гранью. Сколько у него порталов, мне неизвестно. Здесь, в вашем городе, он сказал мне, что закрытый мной проход — один из тысячи, только правды он не говорит никогда и всякий раз выворачивает её себе на пользу. Оба портала, которые я видел, открыли с этой стороны люди: в моем Бастионе — князь Чернышёв по неосторожности, а здешние целители — поверив подброшенной им информации. Будь у него способ войти без чужой помощи, таких подарков он бы не делал. Похоже, без человека по эту сторону дверь ему не открыть, и тогда тысяча порталов — это тысяча людей, которые согласились их открыть. В такую арифметику я не верю. И пока проходы открыты, Гоны будут возвращаться, сколько тварей ни перебей. Значит, уничтожить врага можно только в его логове. А раз дверь открыта, пройти через неё можно и в обратную сторону. Однажды я поведу армию за Грань и закончу эту войну там.

— Вы говорите о нём как о старом знакомом, — медленно сказала она.

— Знакомы мы давно. Насколько он силён у себя дома, я не знаю. Зато вы видели Хлада у своих ворот. Раз ему приходится ждать, пока дверь откроют с нашей стороны, проход, видимо, даётся ему тяжело, и всё же он протащил сюда Абсолюта. Значит, дома он чудовищно силён.

Хранительница долго молчала. Полено в камине треснуло, выбросив искру на решётку, и она даже не повернула головы. Во взгляде её недоверие мешалось с растерянностью: человека, которого она, казалось, знала, она вдруг перестала узнавать.

— Словам о мире за Гранью без доказательств не поверит никто, — сказал я. — На вашем месте я бы тоже усомнился. Проверке госпожи Бижики Детройт доверяет. Пусть она заглянет мне в голову, а я приоткрою память.

На скулах Мари-Луиз проступил тёмный румянец. Она явно не думала, что я заметил менталистку за стеной, и на миг смутилась, словно хозяйка, застигнутая гостем у замочной скважины собственной двери. Потом коротко кивнула в сторону стены, и почти сразу у моих висков разлился холодок чужого присутствия.

Бижики прощупывала защиту осторожно, по краю, не пытаясь ломиться, и всё же я чувствовал, что она помнит прошлую нашу встречу. Щиты мои стояли на обычном месте. Пройти сквозь них она бы не смогла. Я сам приоткрыл их, но не целиком. Пустил я её только к трём воспоминаниям, вынув их из чертогов памяти, будто свитки из запертого сундука.

Подвал дворца Чернышёвых в Гавриловом Посаде, чёрная рана портала и голос, звучавший не в ушах, а прямо под черепом, древний и спокойный до тошноты. Имя, которым он меня назвал, и всё, что он говорил о моей семье, я из этой памяти вырезал, оставив менталистке один голос. Подвал Чёрного Вигвама здесь, под