Читать книгу - "Император Пограничья 33 - Евгений И. Астахов"

низкие саманные кошары для скота, загоны из жердей, юрты с дымками над верхушками, а у ханского шатра коновязи с шевелящейся вокруг пёстрой толпой.

Там грузили первый весенний караван с Реликтами. Галиев посадил машину в стороне, чтобы не пугать лошадей, однако стоявшие на привязи кони всё равно заплясали. Выйдя из юрт, женщины в белых платках смотрели на вертолёт, а мальчишки подобрались к нему так близко, что Галиеву пришлось на них прикрикнуть. Пока пилот глушил двигатель, я успел разглядеть, как всё устроено. Рода сдавали собранное за зиму: связки Чернотрав, перетянутые ремнями, чурбаки Пустодрева, обмотанные войлоком, ящики с кусками различного Холодного железа. Леса в степи нет, но Реликтам он и не нужен: на местах старых Волн, где когда-то легли твари, из голой земли сам поднимаются низкие и кривые Пустодрева самых различных сортов.

Старшины родов стояли каждый у своей кучи, ханские учётчики, сидя на кошмах с толстыми книгами на коленях, записывали всё, вплоть до последнего пучка. Цифры моих приёмщиков, взвешивавших товар на переносных весах, они тут же сверяли со своими записями.

Сбор шёл впервые: войну закончили в августе, и этот караван был первым по нашему уговору. Конные обозы повезут товар к Астрахани, там его перегрузят на баржи и по Волге отправят на переработку в мои земли. Позже в Астрахани планировалось наладить собственные мануфактуры, чтобы сократить логистическое плечо.

С выручки казна жуза будет каждый год получать свою долю, поэтому доверенные люди хана проверяли каждую цифру с такой дотошностью, что Германн бы прослезился от умиления. У одной кучи двое старшин спорили о весе чурбака Пустодрева, и учётчик, не поднимая головы, велел перевесить, после чего спор кончился сам.

Абулхаир встретил меня у края загона в том же простом халате без шитья и с теми же костяными чётками в правой руке. Левую, искалеченную в теснине, он держал на поясе. Поздоровались мы сдержанно: с прошлого лета, когда под Астраханью из врагов стали союзниками, мы ни разу не виделись.

В шатре уже грели чай. На низком столике лежали баурсаки и нарезанная тонкими кольцами казы, прокопчённая ещё во время зимнего забоя, и я с удовольствием отдал ей должное: после пяти часов в вертолёте конская колбаса была лучше иного княжеского обеда. В шатре сидел и двадцатипятилетний старший наследник Айшуак, широкоплечий и молчаливый, с отцовским тяжёлым взглядом. В прошлый раз отец не подпускал его к переговорам и прятал от чужих глаз ради его же безопасности, а теперь посадил у входа: сыну пора было слышать, о чём договариваются старшие.

— Ты спросишь, почему я прислал гонца зимой, — сказал хан, когда мы выпили по первой пиале. — Ты говорил: через полгода Средний жуз перестанет шататься, и подмять его станет труднее. Я всю зиму следил за ним.

— И что увидел?

— Он только начинает успокаиваться. А Кенжебеку это власти не прибавляет.

Так звали младшего сына Барака, покойного хана Среднего жуза. Кенжебеку было девятнадцать, он носил ранг Мастера и уцелел потому, что отец, взяв в поход на запад старшего, младшего оставил в родных кочевьях. Старший пал у Иртышской переправы вместе с отцом, как я и предполагал в тот вечер за бешбармаком. Из восемнадцати тысяч воинов, стоявших там с Бараком, уйти успели только две сотни из арьергарда. По степному обычаю отцовский очаг остаётся младшему сыну, и за это место Кенжебек цеплялся как за последнее, чего ещё не лишился.

— Зимой Джахангир-хан прислал к нему послов, — продолжал собеседник. — Предложил взять его жуз под защиту Старшего. Кенжебек отказал. Мальчишка гордый. Только южные рода Среднего жуза после этого стали поглядывать на юг.

Я поставил пиалу. Джахангир делал ровно то, что я сам советовал Абулхаиру в нашем прошлом разговоре, только успел раньше нас. Выходило, что в Старшем жузе видели расклад не хуже нас, а выжидать умели даже лучше: всю осень Джахангир не шевелился, дожидаясь, пока Средний жуз похоронит мёртвых, и лишь после этого прислал послов.

— Твои слова начинают сбываться, но время ещё есть. Я потому и не стал тянуть с ответом до весны.

Он перебрал несколько костяшек на чётках.

— Средний жуз — жирный кусок. Пастбища у Иртыша и рода, которым нужен хозяин. Возьмёт его Джахангир, и у Старшего станет два жуза против моего одного. Старик, бросивший мне под ноги голову Барака, сказал, что тот хотел взять мою родню и моими же руками разделаться со Старшим жузом. Джахангиру моя родня не понадобится. С двумя жузами он придёт за третьим сам. Поэтому я заберу Средний жуз у него из-под носа, пока он не съел меня самого.

— Чем ты возьмёшь его рода? — спросил я. — Тебе Кенжебек ответит так же, как Джахангиру.

— Кенжебек держит рода отцовским именем, — Абулхаир впервые за разговор улыбнулся, коротко и без веселья. — Только отца похоронили без головы. Для них это позор, и смыть его сыну нечем. Голова у меня. Я сберёг её с того дня. Я привезу её сам и сам опущу в могилу к телу. Пусть все увидят, кто хоронит их хана. Джахангир ограничился послами.

Он отпил чаю.

— Кого не тронет честь, того прижмёт нужда. Магов у Среднего жуза после переправы почти не осталось, и в Волну их Твердыню удержит только тот, кому ответят их предки. А остальных привлечёт выгода: эти рода смогут торговать с тобой Реликтами наравне с моими, — он посмотрел на меня. — Твои люди взвешивают честно, мои люди это уже видят.

— Дам им ту же цену, что и твоим.

Сколько магов нужно Младшему жузу, чтобы отстоять собственную Твердыню в следующий Гон, хан знал до последнего человека и не рисковал теми, без кого её не удержать. Значит, в чужую Твердыню своих магов он не отправит и сам встанет на её защиту: привязь чужого духа-аруаха хан мог взять в свою руку.

— Этим я перетяну тех, кто колеблется. Южные рода ждут, кто окажется сильнее. А Джахангир Средний жуз без боя не отдаст: раз звал Кенжебека под свою руку, значит, уже считает его жуз своим. Добыча достанется тому, кто разобьёт Джахангира в поле.

— Я обещал прийти, — напомнил я. — Возьму с собой батарею и пару рот. Людей у меня хватает.

— Отец, позволь сказать, — подал голос Айшуак.

Хан кивнул, не глядя на сына.

— Под Астраханью ты сложил оружие перед этим человеком, — Айшуак говорил почтительно, но твёрдо, глядя на меня, а не на отца. — Степь это помнит. В степи вся память о человеке укладывается в одну строку.