Читать книгу - "Император Пограничья 33 - Евгений И. Астахов"

Если русский встанет рядом с тобой в поле, о тебе споют так: хан без русского не воюет. С такой славой старшим ханом не станешь.

В шатре стало тихо. Снаружи переступали кони, где-то учётчик выкрикивал вес. Я ждал, что хан осадит сына, но Абулхаир долго молчал, перебирая чётки.

— Твоих пушек степь не примет, — веско сказал он наконец. — Тебя примет.

Айшуак открыл рот, и отец поднял руку.

— Войско в поле будет степное, — сказал он сыну. — Только когда я поведу духов, мои маги останутся без них, и спину мне прикрыть будет некому. Придёт он один, а один человек рядом со мной войском не считается. Битву всё равно выиграют предки, которые мне ответят.

Я вспомнил теснину. Тогда хан протянул руку, и все аруахи на несколько километров вокруг повернулись к нему, а маги противника не смогли в это время дать им новых оболочек. Держать духов под своей рукой он мог часами. Теперь он хотел, чтобы в эти часы рядом с ним стоял человек, оставивший ему тогда два пальца на левой руке. Это напоминало шутку, понятную только нам двоим, и хан, кажется, думал о том же.

Айшуак замолчал и больше не спорил. По его лицу было видно, что он не согласен. Боялся он за отца, и я не мог назвать этот страх пустым: песни в степи живут дольше ханов.

— Когда? — спросил я.

— В поход степь выходит по траве, — хан кивнул на полог. — К маю трава поднимется везде, от Иртыша до южных гор, и Джахангир тронется тогда же. Я выступлю в начале мая. Кони после зимы худые, отъедятся в дороге.

На тот же май приходилась и пермская угроза: войска Абамелек-Лазарева могли двинуться на Ижевск, и никто не знал, остановятся ли они там. Получалось, что, пока я буду стоять в степи за спиной у хана, война может подойти к моему собственному порогу. Допив чай, я протянул Абулхаиру руку. Он пожал её правой, крепко и без лишних слов.

Глава 7

Из ставки Абулхаира мы вылетели на закате, и через несколько минут её огни остались позади. Темнело быстро. До самой Самары внизу не светилось ни огонька, а после дозаправки, когда мы снова поднялись, под машиной пошли сплошные леса.

Весь день ушёл на хана и собирающийся караван. Только в гудящем десантном отсеке у меня впервые за сутки нашлось несколько часов, когда никому ничего от меня не требовалось. Включив плафон над скамьёй, я достал из сумки конверт, который Коршунов утром сунул мне в руки у вертолёта. Тогда я убрал его не раскрывая, потому что торопился на переговоры.

В конверте лежали копия заявки на профилактику, снятая людьми Коршунова у «Меридиана», и выписка из журнала исходящих нашей канцелярии. Я разложил их на коленях, придерживая пальцами, чтобы не унесло сквозняком, и разглядывать заново не стал. Всё совпадало с его рассказом.

Вчера я гадал, кто из двоих соврал, «Меридиан» или моя канцелярия. Теперь, глядя на эти два листа, я понял, что спрашивал не о том: какой бы ответ ни оказался правдой, итог выходил один. Связисты «Меридиана» сняли узел с линии по этой бумаге, потому что поверили ей, значит, её не отличить от настоящей, даже если она поддельная. Написать такую мог только тот, у кого в руках имелись бланки и печать моей канцелярии или их копии, в которых не найдёт подвоха сам регистратор, и неважно, сидит этот человек в Угрюме или в Новосибирске. Отсюда следовало, что враг сам пишет по казённым каналам, прикрываясь моим именем, и по его бумагам действуют так же уверенно, как по моим.

Тут мне вспомнился вчерашний рассказ Родиона. В канцелярию он посылал человека из Управления, будто бы сверить торговую переписку, но регистратор при нём искал в журнале именно эту заявку. Значит, там уже сутки знают, что её ищут, а к утру об этом, наверное, шептался весь этаж. Да и в «Меридиане» о ней спрашивали ещё раньше. Тот, кто её составил, где бы он ни сидел, может знать это уже сейчас: об обоих наших шагах ему могли донести. Читать то, что идёт по казённым каналам, враг, выходит, умеет так же свободно, как писать по ним, и любой мой запрос по этому делу, отправленный через Приказы или в тот же «Меридиан», может лечь на стол тому, от кого его надо прятать прежде всего. Следующий шаг, значит, нужно было сделать так, чтобы его никто не засёк.

Чья-то рука ставила законную печать под заявкой, после которой деревня замолкала навсегда, а я не знал даже, в каком городе следует искать эту руку. Край копии я смял в кулаке и, прежде чем убрать листы в конверт, разгладил его ногтем.

Раз по казённым каналам работать опасно, значит, дело о культе должны вести люди, которые не пишут отчётов в Приказы. Таких у меня было четверо. Первым шёл брат: Стрельцы Синеуса и так объезжали деревни в тех краях, где пропадали люди, и отчитывались ему, минуя Приказы.

Коршунов держал своих людей в ежовых рукавицах и докладывал только мне, а отбирали их строже, чем в любой другой службе: каждого прежде допрашивал Крылов, чей Талант не пропускал ни одной лжи, и только потом магическую клятву у новичка принимал я сам. Утечки с этой стороны я не ждал.

Хоакин читал прошлое вещей и отчётов не писал вовсе: всё узнанное он пересказывал вслух, с глазу на глаз, и ни одной строчки об этом нигде не оставалось.

Четвёртым шёл Германн. Тайное следствие тоже стоит денег: на дорогу, на плату тем, кто станет разыскивать сведения. О расходе по казённой строке узнает тот же враг, поэтому Германн оплатит всё из тайных средств, учтённых в книге, ни разу не проходившей через канцелярию: он вёл её за двумя подписями, своей и моей.

Крылова я трогать не стал. Если я вдруг закрою дело о пропавших деревнях, тот, кто читает казённые бумаги, сразу поймёт, что следствие ушло туда, где он его не видит. Поэтому Григорий Мартынович продолжит работу: его отчёты, как и раньше, пойдут в Сыскной приказ, и враг увидит в них застрявшее на месте дело. Крылов, этот человек, за всю жизнь не взявший ни копейки, будет честно искать живых и, сам того не зная, служить ширмой. Перед ним мне было неловко, и с этим предстояло смириться.

Тянуть я не мог: в мае я уйду в степь вместе с ханом, и в самые горячие недели расследование пойдёт без меня. Круг доверенных людей следовало собрать сейчас,