Читать книгу - "Император Пограничья 33 - Евгений И. Астахов"

В Угрюм мы вернулись глубокой ночью. Галиев ещё щёлкал тумблерами в кабине, а я уже стоял на площадке с магофоном у уха. Родион ответил после первого гудка.

— Послезавтра с утра у меня в кабинете, — сказал я.

— Так точно.

Разговор шёл через менгиры «Меридиана», и чем меньше слов в нём прозвучало, тем меньше их мог кто-нибудь записать. Встречу я всё же отложил на день, и нарочно: завтрашние приёмы канцелярия расписала мне ещё на прошлой неделе, и если их вдруг отменить, это увидит тот же человек, что читает казённые бумаги.

Кабинет воеводы Гаврилова Посада занимал половину второго этажа в приземистом каменном доме, служившем Веремееву и штабом, и жильём. Дом достался ему вместе с воеводством Посада после гибели Молчанова, закрывшего собой князя от убийцы: командира второго батальона Стрельцов поставили на время, но замену так и не прислали, и должность за ним в конце концов закрепили. Ружья, снятые когда-то со стен ради высокой гостьи, давно висели на своих крюках, а на столе под ними лежала ночная сводка постов. Войдя без стука, как полагалось по срочному делу, сержант Тюрин остановился у стола и стал докладывать.

С тех пор как по железнодорожной ветке пошли составы, Тюрин в штатском просиживал вечера в трактире при суздальской станции. Посадил его туда сам Веремеев: осенью шестеро чужаков пытались подобраться к объекту через эту самую ветку, и теперь воевода не оставлял без присмотра ни одного места, где пили после смены рабочие с железной дороги.

Докладывал Тюрин скупо. Вчера вечером дорожный мастер Василий Гуров, чей участок шёл от Суздаля на север до самого Посада, хвастал за столом, что его путь уложен под такую нагрузку на ось, какой нет ни на одной дороге Содружества, а тяжёлые составы по нему ходят только ночью. Угощал мастера приезжий лет тридцати, городской, в дорожной куртке и при часах. Назвался он торговым человеком, но разговор вёл сам: о новой ветке заговорил первым, а потом выспросил, сколько вагонов в составах и в какие ночи они идут, и узнал, что каждую. Это место сержант повторил дважды: про свой товар приезжий не обмолвился ни словом и не спросил ни цены, ни к кому идти за вагоном. Так расспрашивает не тот, кто ищет, как отправить свой груз, а тот, кого занимает чужой. Платил приезжий не считая и ушёл раньше, чем Тюрин допил кружку. Идти следом сержант не стал: ему приказали смотреть и записывать, а за чужаком по пустой вечерней улице посёлка потянулся бы только тот, кто за ним следит. На станции приезжего больше не видели.

Записав приметы своей рукой, Веремеев сразу отправил их Коршунову с фельдъегерем: о любом постороннем любопытстве к объекту начальник разведки должен был узнавать в тот же день. Потом майор ещё с час просидел за столом, забыв про остывающий рядом чай.

Следить за режимом на объекте Веремееву поручили давно: князь тогда велел ему молчать о производстве, держать изделия только в своих арсеналах и не пускать посторонних в дальнее крыло. На объект допускали только под магической клятвой. Нарушивший её умирал, поэтому поклявшийся молчал надёжнее, чем по любому приказу, и проговориться мог только тот, кто её не давал. Список поклявшихся воевода вёл сам, в одном экземпляре. Люди Дорожного приказа на объект не входили никогда: путейцы смотрели за рельсами до ворот полигона, бригада доводила по ним состав, дальше вагоны принимали Стрельцы Веремеева, и тепловоз уходил обратно один. Поэтому клятву с железнодорожников и не брали: незачем связывать человека тайной, которой он не знает. Значит, мастер в трактире ничего не нарушил. Он рассказывал о своей рабочей рутине, а молчать о ней его никто не просил.

К полудню Веремеев был под Суздалем. Ехал он в полной форме: на ветке его знали в лицо, и переодевание только привлекло бы внимание. Да и невысокий коренастый майор с задубевшими от ветра скулами не сошёл бы ни за купца, ни за рабочего. Гурова он нашёл в километре от станции. Мастер шёл по шпалам с молотком на длинной ручке и простукивал стыки, слушая звон. Был он лет сорока пяти, сухой, с прокуренными усами и чёрными от мазута руками. При виде воеводы Гуров не испугался, а обрадовался.

— Господин воевода! — он стащил картуз. — Посмотреть приехали? Есть на что. Вот, послушайте.

Он ударил по стыку, и рельс отозвался чистым долгим звоном.

— Ни один не гуляет, — с гордостью сказал Гуров. — Я до чугунки тракты мостил, путь класть меня немец выучил, а теперь за каждую шпалу на участке сам отвечаю. Вчера вот приезжий любопытствал про наше чудо, так я ему полвечера рассказывал. Первый раз в жизни кто-то спросил, а то всё «путеец да путеец», будто мы тут лопатами машем.

Веремеев слушал, не сводя глаз с его рук. Денег этот человек не брал и ничего не продавал. Говорил он из гордости за свой участок и рассказал бы то же любому, кто спросит, потому что больше хвалиться ему было нечем.

Оставить Гурова на месте было нельзя. Всё, что он наговорил вчера, угощавший его приезжий уже услышал, и вернуть эти слова не мог никто. Можно было только не дать мастеру сказать больше. Клятва для этого не годилась. Приезжий, который знал, о чём спрашивать, наверняка вернётся за продолжением, и если вчерашний говорун после клятвы вдруг онемеет, вражеский разведчик поймёт, что за мастером присматривают и с ним уже поговорили те, кто стережёт объект.

Подсунуть ему через мастера что-нибудь нужное тоже не вышло бы. Врать Гуров не умел, у него всё читалось на лице, а заученную речь шпион распознал бы с первой фразы. Да и лишнее мастер уже выболтал. Для чужих Коршунов припас версию с пушкой, а одно орудие каждую ночь не возят, так что составы, о которых рассказал Гуров, в неё не укладывались. Что делать с самим засланным казачком, пусть решает начальник разведки.

Перевести же дорожного мастера с участка на участок Дорожный приказ мог в любой месяц, и никто бы этому не удивился. Поэтому Гурова следовало убрать с ветки туда, где ему нечего будет рассказывать, а то, что он уже знает, приезжий и так слышал.

Фишер в тот день проверял, не подмыл ли паводок опоры моста через Каменку, и воевода нашёл его у самой воды: инженер сидел на корточках, разминая в пальцах грунт. Выслушав Веремеева, он поднялся и вытер руки платком.

— Гурова? — остзейский выговор у рижанина