Читать книгу - "Император Пограничья 33 - Евгений И. Астахов"

по вкусу. Из всех, кто приходит в деревни, ночь без связи заранее знают только Стрельцы: о профилактике «Меридиан» сам предупреждает посты. Патрули заходят в каждый двор и пересчитывают людей по головам. Лычков был в Студенцах за несколько дней до пропажи.

Монета в пальцах брата остановилась.

— А культ вербует исподволь, тёплым словом и обещанием свидеться с умершими, — продолжил Коршунов. — Ребята на кромке то и дело хоронят товарищей. Если кого-то из них подцепили, он мог прийти в деревню в ночь профилактики, и никто бы не удивился.

— Мои люди, Родион, держат кромку, пока твои пьют чай по деревням, — негромко, но зло сказал Синеус.

— Мои люди тоже много чего держат, барон, — Коршунов не отвёл взгляда. — Я не говорю, что это Стрелец. Я говорю, что ночь профилактики они знали раньше всех.

— Князь тебе только что про зимы объяснил, — брат кивнул на меня. — Патрули зимой не стоят ни дня. Будь это мой человек, деревни пропадали бы и в январе.

— По снегу к деревне и от неё следы остаются, барон, — возразил Коршунов. — А осторожный человек зиму переждёт.

Оба посмотрели на меня. От своего наблюдения про зимы я отказываться не собирался, но и отбросить версию Коршунова не мог. Если она верна, предатель с оружием ходит из деревни в деревню, пересчитывая тех, кого потом заберёт.

— Открытая проверка его спугнёт, — я повернулся к брату. — Стефан, журналы патрулей поднимешь сам. База за базой, под видом проверки качества несения службы. Все группы, бывавшие в этих семи деревнях. Если у них есть общий человек, он найдётся в журналах.

— Сам и подниму, — Синеус сунул монету в карман и достал кисет. — Сам и закопаю, если найду.

Самокрутку он свернул быстро, но прикуривать не стал и долго вертел её в пальцах.

— Осенью в сводках было, — сказал брат, ни на кого не глядя. — Я их разбирал, когда мы вернулись из Швеции. В тех местах, где пропадали деревни и где гнёзд нет и не было, ребята били Трухляков. Свежих, тлен их почти не тронул. В крестьянском одеянии. Списали на бродячих: мало ли кого твари задрали в поле, — он чиркнул спичкой о коробок и наконец закурил. — Выходит, и те, как Тихон, были из прошлогодних деревень. А мы их положили и даже не спросили, как звали.

Он выпустил дым в приоткрытое окно, и больше мы к этому не возвращались. Всякий раз, когда разговор касался детей или людей, которых уже нельзя было спасти, брат замолкал вот так, и словами вытащить его из этого оцепенения не удавалось.

Я снова посмотрел на два листа. Из всех пришлых зимой не работала только межевая комиссия, потому что под снегом границу не проведёшь. Как и приписки, росчерки на обоих листах совпадали. Только по одной деревне судить было нельзя: комиссия, как и все прочие, приходила в каждую.

— Сравнивать надо с прошлогодними, — я положил ладонь на листы. — Германн, нужны документы тех шести деревень.

— Их в избах нет, Ваше Высочество, — казначей покачал головой. — Сочтя хозяев дворов беглецами, воеводства собрали листы, чтобы признать их недействительными. Только окончательно сделать это можно после весенней сверки, когда станет ясно, что пропавшие нигде больше не объявились. Поэтому строки недоимок по таким дворам вместе с самими листами приходят в расчётный центр, то есть ко мне, последними. К середине мая, не раньше.

Запрос в Земельный приказ или в воеводские казначейства выдал бы нас не хуже письма в «Меридиан». Мы могли подождать. При каждой комиссии теперь стояла охрана с офицером, записывавшим в журнал каждую отлучку, так что тайком вернуться в деревню одному уже не удалось бы никому.

— Тогда жди их у себя, — сказал я. — Ни о чём не спрашивай, ничего не запрашивай. Когда придут, найди шесть деревень с этой карты и посмотри, кто проводил там межевание.

Германн медленно кивнул, и пальцы его опять нашли перстень. Сверка в воеводствах занимала всю весну, и он понимал это не хуже меня.

Теперь во внутреннем кармане у меня лежали два листа: Фрола и Тихона.

* * *

Через три дня портал Гаврилова Посада выпустил нас на станцию Детройта. Первыми на платформу выкатили ящики с саженцами, переложенными мокрым мхом, за ними вышли шестеро фитомантов Угрюма, Сигурд с Василисой и Бьёрн Хольгерссон. Швед приехал в Посад накануне через копенгагенский портал и полвечера ворошил мох в ящиках, проверяя, не подсохли ли корни. Это была первая партия: шестьдесят тысяч сосен и елей из девятисот девяноста двух тысяч, насчитанных мне Бьёрном за выжженный лес с поправкой на каменного дракона.

В Стокгольме, прощаясь со мной на причале, Бьёрн напомнил, что саженцы сами себя не посадят. Пришла весна, время сажать, и по этому счёту я платил в срок. Только сначала мне предстояло идти к Хранительнице, у которой ко мне был счёт другого рода, и отсрочки по нему никто не давал: с марта она держала у себя детройтские детали, без которых мои танки в Посаде не могли выйти из ангаров.

— Без тебя не начнём, князь, — прогудел Бьёрн, пока ящики грузили на машины. — Должник должен видеть, как убывает его долг.

— Боишься, что я потом не поверю в твою арифметику?

— Я никому не верю в арифметике, — невозмутимо ответил швед. — Даже себе.

Василиса фыркнула, Сигурд спрятал улыбку в золотистую щетину, и колонна ушла за город, к выжженной полосе, а меня машина Хранительницы повезла в резиденцию.

Город я помнил другим: обледенелым, с проломом в западной стене и ранеными на каждом углу. Пролом с тех пор заложили, свежая кладка светлела полосой в сотню с лишним метров на фоне старой, и рунные контуры по гребню стены снова тянулись без разрывов. Клёны вдоль дороги к резиденции стояли в первой клейкой листве. Водитель молчал всю дорогу, и я тоже не стал заводить разговор: всё, что следовало сказать, предназначалось не ему.

Мари-Луиз приняла меня в небольшом кабинете. Камин топили, хотя апрель выдался тёплым, а дверь караулили двое гвардейцев, носивших на поясе мою Сумеречную сталь. Хранительница поднялась мне навстречу, коротко пожала руку и указала на кресло. Чёрные волосы, как всегда, были собраны в тугой узел, две пряди перевиты медными нитями с бирюзовыми бусинами, на шее висел серебряный медальон с койотом. Ни о дороге, ни о запчастях правительница не спросила. Села напротив, сложила руки на столе и выжидательно посмотрела.

— Чем обязана этому визиту?

Доменом я почувствовал чужую магию