Читать книгу - "Император Пограничья 33 - Евгений И. Астахов"

разбираться с этим предстояло мне самому, на месте. А весной уезжать за океан, пока у соседей стоит наготове пермское войско, мне хотелось меньше всего.

Накопленных с осени наёмников Абамелек-Лазарев продержал у себя всю зиму, целя в Ижевск. Снег в Прикамье сходит в апреле, а за ним до середины мая стоит распутица, по которой войско не пройдёт. Значит, Пермь ударит, когда просохнут дороги, и у меня оставались апрель и половина мая. Воевать с Пермью я не собирался, и эти недели нужны были мне для другого: чтобы встретить её готовым, если Абамелек-Лазарев не остановится на Ижевске.

Геоманты из ноябрьского выпуска Академии, которых я взял в партии глубинной разведки недр, всю зиму искали по моим землям дополнительные источники нефти, но обнадёживающей пробы так и не принесли. Белозерско-Чубовское по-прежнему оставалось моей единственной находкой.

В деревнях зима прошла тихо. Под снегом межевать нельзя, поэтому комиссии до весны стояли и никто не подписывал договоров на землю. Новых поводов мстить у помещиков не появилось, и за зиму ни одна деревня не опустела. Прошлым летом, когда снимались с места целые сёла, все решили, что крестьяне бегут от этой мести. Такие «бегства» люди Коршунова всю зиму проверяли, а чем всё кончилось, я пока не знал.

Многое не сдвинулось вовсе. Хозяин Кейвана молчал, удара не последовало, и меня это не успокаивало. Тварей, двинувшихся большой массой раньше срока, никто не видел, и приказ ловить Гон по первым тварям пока не пригодился. Парижские ниточки, о которых Коршунов докладывал осенью, за зиму так никуда и не привели. Долг Вердеполису оставался открытым. Пётр Юсупов спокойно учился в тверской Академии, и больше Коршунов о нём ничего не сообщал.

Поезд сбавил ход, за окном пошли владимирские предместья, и состав встал у нового перрона, ещё пахнущего свежим тёсом. Коршунова я увидел сразу. Со сводкой он обычно ждал меня в кабинете, а сегодня ждать не стал и встречал у самой подножки вагона. Едва я сошёл на доски, он заговорил:

— Прохор Игнатич, боюсь, мы рано списали культ Каркозы со счетов.

Культ Возрождённых из Глухарей молчал полтора года. После той деревни я велел Коршунову и Стрельцам искать спираль и слово «Каркоза» везде, где они всплывут. Следов с тех пор не нашли ни разу, и в разведке культ понемногу утратил свою важность.

Отвечать сразу я не стал: перрон за моей спиной наполнялся людьми. Из вагонов выбирались инженеры Фишера, гремя ящиками с инструментом, а у крыльца вокзала, ещё стоявшего в лесах, переминались начальник станции в новеньком мундире, топорщившемся на сгибах, и чиновник Дорожного приказа, прижимавший к груди папку с приветственной речью. Чуть поодаль музыканты продували трубы на сыром ветру. При посторонних Коршунов продолжать не стал, и я кивнул ему на дальний конец перрона с лежавшими под рогожей досками для настила.

Чиновник со своей речью мог и подождать. Двух папок за одно утро было многовато даже для Великого князя, и я подозревал, что у начальника Тайного приказа под мышкой бумаги куда тяжелее.

Шёл Коршунов на полшага впереди и всю дорогу мял пальцами уголок папки. Под сапогами хлюпала вода, натёкшая с навеса.

— Из тех «беглых» деревень ни один двор не оформил переселения, как того требует реформа, и не получил положенных подъёмных, Прохор Игнатич, — заговорил он, едва вокзальный гомон стих позади. — И ни один человек потом нигде не объявился: ни у родни, ни среди новосёлов. Мои люди в каждой соседней деревне чаю напились до икоты. Пусто, хоть шаром покати. Ни следа, ни весточки.

Версию о бегстве правдоподобной делали пожары. Помещики, лишившиеся дармовых рук, мстили тогда серьёзно, и к самым расторопным дворам красный петух наведывался часто: горели дома, сараи и стога. Мужику было чего бояться, поэтому снявшаяся с места деревня ни у кого не вызывала вопросов.

Ломали эту версию как раз подъёмные. По моей же реформе всякому уходившему с земли казна платила живыми деньгами или ваучером на земельный участок, и получить их можно было, только оформив переселение. Беглецу они были нужнее всех, ведь на новом месте он строился бы с нуля. Мужик, удирающий от барского гнева, первым делом пришёл бы за ними, так что бегство отпадало, а вместе с ним и мысль, что эти люди ушли по доброй воле.

— Что между этими деревнями общего, я не нашёл, — Коршунов дёрнул щекой. — Земли разные, хозяева разные. Соседи ничего странного не видали, чужих тоже. И главное, Прохор Игнатич: ни камеры под избой, ни спиралей на стенах, ни того слова. Пустые избы, и всё. Сослаться в донесении мне не на что, — он криво усмехнулся. — Капитан Коршунов, — по старой привычке обозначил он себя в третьем лице, — за догадку без единой улики своих соколиков когда-то гонял поганой метлой.

Поэтому он и начал с опасения, а не с утверждения. Проверку он затеял сам, без приказа, а результат держал при себе, пока не перебрал все деревни до одной. Я был уверен, что молчанию культа Родион не верил ещё с прошлой весны. Чутьё у моего начальника разведки было звериное, и в это утро я в который раз порадовался, что оно служит мне.

Перед глазами встали снимки из Глухарей, выложенные братом передо мной в его штабе полтора года назад: спирали, ввинченные одна в другую, обломок детского предплечья в золе и выцветший жёлтый лоскут на костяном Жнеце. За ними из памяти поднялись другие картины, тысячелетней давности: северные скиты, сожжённые мной вместе с теми, кто заперся внутри, и просветлённые лица людей, шедших на копья моей дружины. В той жизни я считал, что выжег эту заразу до корня. Глухари показали, что я ошибся, и теперь, похоже, она снова вычерпывала людей тихо, без крови и шума, целыми деревнями.

Мой опыт говорил мне то же, что Коршунову его чутьё. Пальцы сами сжались в кулак, и разжал я их не сразу.

— Отдашь свои списки Крылову, — сказал я. — Все, что набрали за зиму.

Коршунов вскинул бровь.

— Сыску? Прохор Игнатич, там же…

— Там пропавшие деревни, — перебил я. — Для Крылова дело так и будет называться. Того самого слова в его бумагах не будет.

Чтобы объехать каждую пустую деревню, расспросить соседей и поднять приходские и податные книги, нужны были десятки людей и месяцы работы, а столько следователей было только у Григория Мартыновича. Раз Родион пришёл с пустыми руками, для сыска это было обычное дело о пропавших людях, и вести его можно было в открытую, через Приказ, со всеми полагающимися отчётами.