Читать книгу - "Император Пограничья 33 - Евгений И. Астахов"

— Так точно, — Родион наконец оставил уголок папки в покое.

Чиновник всё-таки перехватил меня у машины и дочитал свою речь до конца, придерживая листы, чтобы их не унёс ветер. Оркестр за его спиной сбился на втором такте, и я решил, что первому составу это простительно.

Через час вертолёт, с утра ждавший меня за вокзалом, сел в Угрюме, и вскоре в моём кабинете стоял Крылов. Садиться он не стал, списки Коршунова пролистал быстро, задерживаясь только на датах, потом захлопнул обложку и потрогал ус.

— Бегством тут и не пахнет, Прохор Игнатьевич, дело нечистое. Бегут с узлами и с коровой на верёвке, и к осени половина возвращается, потому что на чужом месте голодно, — он постучал пальцем по папке. — Мне кого искать, живых или мёртвых?

— Сначала живых. Всё, что найдут твои люди, нанеси на карту.

Кивнув, он ушёл раздавать распоряжения следователям, и без того неделями ночевавшим в машинах.

До вечера я разбирал бумаги, накопившиеся за поездку в Посад. Уланов прислал на утверждение график, по которому речная стража выйдет на воду, а Фишер оставил на трёх страницах перечень недоделок по ветке. Между этими листами лежала просьба Земельного приказа вернуть охрану межевым комиссиям в неспокойных уездах. В первые месяцы реформы при каждой стояла пятёрка солдат с офицером, а когда саботажи стихли и землемеры стали работать без происшествий, охрану сняли и людей вернули в полки. Теперь Приказ снова просил солдат у главы Военного приказа Уланова. Этой весной предстояло делить землю, выкупленную казной после октябрьского пересмотра у помещиков, переведённых в разряд служилых, а барин, оставшийся ещё и без угодий, злился сильнее того, кто потерял одних крепостных.

Первый такой пересмотр прошёл прошлой осенью, и вниз по его итогам ушло заметно больше дворян, чем поднялось. Съехали в основном те, кто и после реформы предлагал наёмным работникам условия хуже, чем у соседей. Бывшие крепостные уходили в крупные хозяйства, где платили честно, и поля у скупых хозяев стояли незасеянными или несобранными, а октябрьская проверка урожаем вывела это на чистую воду. Наверх пока не поднялся почти никто: те, кто взял у казны землю под обязательство, отчитаются урожаем только через год-другой. Служилые за год тоже разошлись в разные стороны. Одни обжились в Приказах и уездах и тянули службу не хуже прежних чиновников, другие отсиживали часы в надежде, что указ отменят. Осенью уважаемые дворяне первую аттестацию провалили массово: многие не поверили, что оценивать их будут всерьёз, и рассчитывали задобрить начальника взяткой или выехать на громкой фамилии.

За зиму большинство спохватилось, но не все. В марте, после второй аттестации, тех, кто провалил обе подряд, уволили со службы и публично лишили титула. Некоторые газеты, особенно брянские и рязанские, и Пульс взорвались в тот же день: писали о попрании священных прав сословия и о тирании выскочки, отнимающего у людей то, что их предки заслужили кровью пять веков назад, а соседние княжеские дворы наперебой предрекали мне бунт. Оспорить хоть один рапорт не сумел никто из лишённых, и через пару недель крик пошёл на убыль. Озлобленных среди бывших господ от этого, впрочем, не убавилось.

Вспомнив прошлогодние пожары, я подписал распоряжение об охране и взял следующий лист.

Через неделю Крылов положил мне на стол карту. Не найдя в пустых деревнях ничего нового, люди Григория Мартыновича поставили на месте каждой красный крест, а вокруг всех разом провели круг. Отметки легли далеко друг от друга, и круг вышел огромным, захватив куски Ярославской, Костромской и Владимирской земель. Внутри него чернели сотни деревень, и следующей могла стать любая.

Возрождённые поклонялись Бездушным, это я знал наверняка, а значит, за пропажами вполне могли стоять и сами твари. К тому же круг захватывал неспокойные уезды Пограничья, где каждую весну к околицам выходят Трухляки, и писарь с папкой из такой поездки мог не вернуться. Бездушные были делом Стрельцов, а что искать, они знали со времён Глухарей. Значит, с проверками по деревням круга следовало посылать их.

Синеус выслушал меня по магофону молча, и только под конец я услышал, как он чиркнул спичкой.

— Будем ходить по гостям, — отозвался брат. — Только хозяев, видать, не везде застанем дома.

Я ещё долго сидел над картой, разглядывая красный круг. Одной удобной версии мне хватило с лихвой, и на вторую я поддаваться не собирался.

Глава 6

Деревня Студенцы стояли в Пограничье, далеко от Ярославля, и межевая комиссия работала здесь второй день. По реформе каждый крестьянский двор получал собственный надел из земли, выкупленной казной у помещиков. Комиссия отмеряла двору его участок, записывала границы на отдельный лист, и хозяин ставил на нём крест: с этой минуты земля принадлежала ему. Успеть надо было до посевной, иначе мужики засеяли бы поля, не зная, где чья земля, поэтому глава комиссии Лаврентий Ильич Бехтеев гнал своих людей с рассвета до темноты. Людей у него было четверо: землемер Ремезов, писарь Петя и двое замерщиков.

В поле за деревней, между свежими красно-белыми вешками, замерщики тянули по раскисшей пашне стальную землемерную ленту, и старший выкрикивал цифры. За ними с утра увязался пёс старосты, рыжий и вислоухий, с репьями в хвосте. Он хватал зубами конец ленты, путался у замерщиков под ногами и прибегал к крыльцу только затем, чтобы отряхнуться у стола.

Стол Бехтееву вынесли на крыльцо старостиной избы, потому что внутри не хватало света, и мужики подходили к ступеням по брошенным в грязь доскам. Глава выкликал хозяев по описи и каждому, кто, сняв шапку, подходил к столу, объяснял, какой надел ему отводят: сколько гектаров, от какой вешки до какой, где граница с соседом. Мужик слушал, переспрашивал, потом с опаской брал у главы ручку и ставил на своём листе крест. Петя приписывал под крестом, что расписался за неграмотного, и подвигал лист обратно главе. Староста Фрол, широкий мужик с сивой бородой, стоял у перил и подталкивал к столу тех, кто мялся у ступеней.

Каждый лист Бехтеев перед подписью сверял с описью сам. Ошибись он в границе, и к осени двое соседей пошли бы с кольями делить один участок, а комиссии пришлось бы возвращаться и перемеривать, теряя неделю, которой у неё не было.

Задерживал листы один землемер. Надел записывали на хозяина двора, а если хозяин умер, земля переходила вдове или старшему сыну, поэтому Ремезов с утра обходил избы и спрашивал, кто в доме умер за последние годы и на чьё имя теперь писать лист. Спрашивал он по-стариковски обстоятельно, куда дольше, чем требовалось для одной строчки,