Читать книгу - ""Фантастика 2026-213". Компиляция. Книги 1-28 - Леонид Демиров"

принёс это всё домой вместе с вёдрами и выложил, как выкладывают находку — не зная, ценная или дрянь. Отделение выслушало. Синицын спросил, откуда у Манштейна шестьсот танков, если в начале месяца слух давал двести. Митька ответил честно: из очереди.

— Понятно, — сказал Синицын. — Слух — он как ссуда. Полежал месяц — наросли проценты.

— А сколько их на самом деле? — спросил у меня Недоля.

— Не знаю, — ответил я.

Это была правда: числа танков моя страница не держала.

— Знаю, что шестьсот танков зимой не кормят слухом. Им горючее нужно, эшелонами. Слушайте гул. Шестьсот танков — это гул, какого мы с вами не слыхали. Слышите такой?

Прислушались. Гул был вчерашний, обычный, стоячий.

— Не слышу, — признал Недоля с облегчением.

— И я не слышу. Вот и вся проверка. Кто тебе страшное расскажет — ты не спорь, ты слушай. Страшное проверяется ушами лучше, чем спором.

Слух этим, понятно, не кончился — слухи от проверки не умирают. Но у нас в блиндаже он больше не жил, а это было всё, что от меня зависело.

В субботу пришёл приказ, из которого стало ясно, что штаб слушает тот же гул, что и мы, и выводов себе делать раньше времени тоже не позволяет.

Приказано было: в дополнение к основной обороне отрыть отсечную позицию фронтом на юго-запад. На случай «активных действий противника из глубины котла навстречу деблокирующей группировке». По-русски: если немец в котле полезет на прорыв, навстречу своим, — чтоб было откуда его встречать.

Отделение приняло приказ по-рабочему, без обсуждений: земля — она и есть земля. Копали два дня, в мёрзлое, со злым уважением к грунту. Кабаков командовал сменами и грел ломы у печки — тёплый лом идёт в мёрзлую землю веселей, это была ерёминская наука, и её поминали через слово: тут бы Ерёмин сказал, тут бы Ерёмин показал. Заочно Ерёмин наработал за эти два дня больше всех.

Тюрин копал, как дышал, и один раз, распрямившись, сказал в юго-западную сторону:

— Пусть идёт, вон какой окопище!

Окоп и правда вышел хороший — с нишами, с подбоем, всё по-нашему. Я обошёл его, принял и подумал, что рыли мы его зря: тем, за гребнем, не с чем идти на прорыв, у них на прорыв нет ни горючего, ни сил, одна надежда, а на надежде далеко не уедешь и танка не заведёшь. Подумал — и оставил при себе, как оставлял теперь многое. Окоп лишним не бывает. Это, в отличие от моих страниц, была наука общедоступная.

Ночами я в те дни спал плохо — первый раз за войну не от холода и не от службы.

Знание, с которым я жил с августа, до сих пор вело себя смирно. Оно лежало в памяти, как патроны в ящике: тяжело, но по делу. Даты приходили — я встречал их готовым, и никому от этого не было хуже, а некоторым было лучше. Теперь оно давило. Потому что впервые между моим знанием и живыми людьми не осталось прокладки: раньше я знал про элеваторы и штурмы, а теперь знал про надежду. Про ихнюю — что она умрёт послезавтра. И про нашу — что она сбудется, только ей об этом сказать нельзя.

С той стороны каждый вечер пели. Я лежал и слушал. Тридцать голосов пели навстречу гулу, который не вырастет, и я один на обоих берегах этой ночи знал слова следующего куплета.

Пленного велели взять к двадцать первому: штабу нужен был контрольный, штаб тоже слушал юго-запад.

Пошли той же тройкой — Дуров, Недоля, я, и я сразу предупредил своих, что легкой и быстрой прогулки не выйдет — немец теперь другой. Часовые стояли парами, слушали в оба, ходили сменяться без графика, но с оглядкой.

Первую ночь ушли пустыми. Во вторую Дуров нашёл подносчика — тот шёл от ротной кухни, если это ещё можно было назвать «кухней», с двумя котелками на проволоке. Взяли на снегу, тихо, но на отходе нас услышала пара с бруствера. Ракета, крик, огонь вслепую по лощине. Я развернулся и дал ствол по вспышке — не попасть, так ослепить, — перезарядил на колене, дал второй. Хватило: пока они моргали, Недоля уволок немца за перегиб, и дальше мы ушли по темноте.

Мин вслед не было. Мины они теперь берегли для торжественной встречи Манштейна.

Пленный оказался унтер — молодой, моих физических лет, тощий, как все они теперь, но с прямой спиной. Котелки он, пока его тащили, не выпустил: так и приехал к нам с ужином своей роты на проволоке. В котелках была вода с крупой, слышной больше на цвет.

На опросе он сел прямо, поправил на себе рваное и посмотрел на меня, как посматривают с высокого берега. Отвечал. Номер роты — назвал. Численность — назвал, с вызовом: тридцать один человек, было сто пятьдесят. Про оборону — отказался, коротко, одним словом. И сам, без вопроса, подавшись вперёд, сообщил мне главное, ради чего, кажется, соглашался говорить вообще:

— Манштайн комт.

Дальше я разбирал через пятое на десятое, но разбирать было особо и нечего, он повторял одно. Десять дней. Максимум десять дней, и танки Манштейна будут здесь, и всё перевернётся, и тогда — он поискал слово попроще, для меня, — тогда «мы вас», и никак иначе. Он не грозил даже. Он делился. Ему было важно, чтобы я знал: то, что он в плену, — недоразумение на девять дней, и кашу нашу он ест взаймы, под будущий расчёт.

Кашу он, кстати, съел. С достоинством, не торопясь, как человек, у которого всё еще впереди.

Я смотрел на него и видел то, чего не видел он. Речку Мышкову я видел, до которой танкам его Манштейна оставалось вёрст пятнадцать и дальше которой они не пройдут ни шагу. Я мог бы нарисовать ему на снегу всю его десятидневку по дням. Восемь месяцев я возил в себе чужие смерти, и ничего, возил. А тут сидел напротив человек, вооружённый одной надеждой, и надежда его была с точностью до дня фальшивая, и я один это знал — и понял вдруг, что пленный с ужасом в глазах был легче. Ужас — он по делу, он про правду. А этот смотрел на меня глазами человека, которому уже пообещали, и врал ему не я — врал ему целый фронт, и моего молчания в той лжи была одна