Читать книгу - ""Фантастика 2026-213". Компиляция. Книги 1-28 - Леонид Демиров"

— Валенки хорошие, — сказал Митька и отошёл.

А боты соломенные, трофейные, Кабаков в тот же день выдал постовым — на пробу. Постовые сперва стеснялись, потом распробовали. К концу недели на боты записывалась очередь, и Кабаков вёл её строго, по справедливости: кому в ночь стоять, тому и лапти.

Цейсовский бинокль из «сапога» я обновил на другой день после бани.

Стекло было злое, чистое — мой старый так не показывал и до ранения. С НП на гребне немецкая сторона придвинулась на выстрел: бруствер, сгоревший остов тягача, за ним ходы. Я лежал час и смотрел, как они живут.

Жили они мало. Дым поднялся один раз, жидкий, на десять минут. Днём не ходил никто. Часовой в ячейке у тягача стоял без движения так долго, что я начал считать его убитым, — потом он перенёс вес с ноги на ногу, и всё. На ногах у него было накручено что-то толстое, бесформенное. Соломы на всех, видно, не хватало.

Грачёв лежал рядом со своим листом и писал под мою диктовку: дым — один, движение — ноль, часовой — один. Графа «было» у него давно превратилась в графу «помню, что было».

Под конец часа немец у тягача шевельнулся и поднял руки к лицу. Я не сразу понял, что он делает. Потом у него в руках блеснуло стекло.

Он смотрел на нас — в такой же, может, цейсовский бинокль. На нашей стороне дымила печка, по тропе шёл Митька с новым термосом, и голос его долетал до гребня без ветра.

Мы полежали так друг напротив друга — стекло в стекло. Потом он опустил бинокль первым.

— Записывать? — спросил Грачёв.

— Пиши: «Наблюдение ведут». В «появилось» не суй — смотреть они умели и раньше.

На четвёртый день немец пристрелялся к дороге.

Первый тяжёлый снаряд лёг правее вешек. Над рекой встал белый столб; лёд отозвался длинным стоном, который прокатился вдоль берега. Головная полуторка дёрнулась назад. Остальные попятились следом — медленно, не ломая интервалов. За минуту дорога опустела. Второй снаряд пробил лёд, и в проломе показалась чёрная вода. Немец положил ещё несколько по площади, потом замолчал. Движение остановили.

Бартош ходил смотреть лёд после первого обстрела. Вернулся спокойный.

— Лёд раненый, а живой, — сказал он. — Полыньи за ночь затянет, мороз нынче работает на нас. Дорогу только переложить надо, левее: где пристрелялся, там не ездить.

Сапёры знали это и без Бартоша. Следующей ночью переставили вешки на полверсты ниже. По новой колее снова пошли машины. Ещё через день немец перенёс огонь, но опять бил по пустому льду: дорога уже ушла.

Митька по вечерам считал машины на слух и объявлял счёт, как сводку. В четверг он насчитал сорок одну и сказал, что теперь понимает немца:

— Я бы тоже стрелял. Лежишь голодный, а мимо тебя каждую ночь сорок машин с сухарями. Это ж никаких нервов не хватит.

— Ты бы не стрелял, — сказал Кабаков.

— Это почему?

— Ты бы плакал.

Митька подумал и спорить не стал.

Приказ на поиск никто не отменял: активная оборона, контрольный пленный к двадцать пятому.

В ночь на двадцать пятое вышли втроём — Дуров, Недоля и я. Дуров повёл к ячейке, которую высмотрел днём. За гребнем лёг и показал вперёд двумя пальцами. Снег был сухой, голосистый. За тридцать шагов Дуров прижал ладонь к насту: дальше ползком. Я прижал обрез к груди, чтобы железо не звякнуло о пряжку.

Часовой стоял один, привалившись к снежному брустверу. Автомат висел на груди, подбородок утонул в воротнике. Дуров обошёл ячейку справа. Мы с Недолей поползли прямо.

За пять шагов под моим локтем хрустнул снег. Немец поднял голову, но Дуров уже был сзади: отвёл ствол, зажал ему рот и дёрнул на себя. Я скатился в ячейку и стащил с него автомат. Недоля связал ему руки. Тот дёрнулся один раз и обмяк.

Дуров первым выбрался из ячейки и проверил гребень. Мы подхватили пленного под локти и потащили назад. Сам он ногами почти не работал. Ни выстрела, ни крика. У своего бруствера я стянул с него рукавицу.

Рукавица снялась тяжело. Пальцы под ней были белые, деревянные — он их, похоже, не чувствовал давно. Немец молча смотрел, как мы разматываем его тряпьё.

Обыскали. Автомат, два магазина, ножницы для проволоки. Ни писем, ни фотографий. И жестянка из-под их неприкосновенного запаса — крышка вскрыта и загнута обратно. Я потряс: внутри пересыпалось. На дне лежали сухарные крошки — щепоть, на один раз. Он носил пустую банку как кошелёк, с последним, что у него было.

Пленный в ноябре на свою банку даже не смотрел — умел не смотреть. Этот съел своё ещё когда и пустую жестянку не выбросил.

В блиндаже его посадили подальше от печки. Через час Митька, не спрашивая никого, зачерпнул в котелок вчерашней каши с тушёнкой. Я забрал у него котелок и вылил половину обратно.

— Полкотелка. Зоя велела начинать понемногу.

Митька посмотрел на пленного и спорить не стал. Немец взял котелок обеими ладонями. На первой ложке у него дёрнулась щека. Дальше лицо не менялось.

— Не помрёт с непривычки? — спросил Недоля.

— Не должен, — сказал Кабаков и забрал пустой котелок. — Добавки пока нельзя.

Немец слов не понял, но котелок отпустил.

На опросе он говорил охотно, но знал мало: рядовой; четвёртую ночь подряд выходит на этот пост; в роте — двадцать девять человек, было сто сорок. Про лиловый лист слышал: читали, да. Кто писал — не знает. Офицеров видит редко. Лошадей съели в начале месяца. В конце он спросил что-то сам — единственный раз. Я разобрал слово «брот».

— Спрашивает, дадут ли хлеба, — перевёл я, хотя переводить было нечего.

Утром его увели на тот берег — пешком, по вешкам, по новой дороге. Он шёл и оглядывался не на нас — на реку. По ней, обгоняя конвой, шли в обе стороны машины: к нам — гружёные, от нас — порожние и с ранеными.

К вечеру я вышел к брустверу. Мороз крепчал. Внизу по льду шла уже целая колонна. Моторы гудели вдоль реки; за гребнем их не могли не слышать.

Пусть слушают. Два месяца мы слушали, как у них по расписанию возят ужин. Теперь их очередь.

Рядом встал Тюрин и по привычке положил ладонь на мёрзлый бруствер. Моторы отдавались в земле мелкой дрожью.

— Едут,