Читать книгу - ""Фантастика 2026-213". Компиляция. Книги 1-28 - Леонид Демиров"

Глава 8

Сводку про Средний Дон Митька прочитал шестнадцатого, с прежними гастролями по взводам, и вернулся довольный: опять прорвали, опять пленные тысячами, опять трофеи, которые не успевают считать. Голос у него к третьему взводу сел, но он берёг его теперь по науке — полоскал кипятком и молчал по часу после чтений. Часа хватало впритык.

А через три дня пришёл другой звук, и его уже никто не читал вслух.

Гул встал на юго-западе. Не наш, не с севера, не из-за Волги — с той стороны, откуда за всю осень не приходило ничего, кроме немецких транспортников. Он был далёкий, ровный, ниже всякого выстрела: так гудит не бой, а погода. Тюрин первым положил ладонь на бруствер, подержал и сказал:

— Далеко. Дерутся.

— Кто с кем? — спросил Недоля.

Тюрин пожал плечами. Ладонь про это не докладывала.

Пришедший вечером Карасёв знал не больше нашего: на юго-западе бои, подробностей нет, приказано усилить наблюдение. Он сидел у печки дольше обычного, грел руки и по третьему разу спрашивал одно и то же другими словами.

— Ты как думаешь, Обухов. Это наши туда — или это они сюда?

Я не думал — я знал это с точностью до названия станции и до числа. Гул назывался Котельниково, шёл он сюда, к котлу, и дойти ему было не суждено — про это в моей памяти лежала целая подчёркнутая страница. Но страницу эту я не мог показать никому, и меньше всех — Карасёву, который завтра понесёт мои слова комбату.

— По звуку не скажешь, — ответил я. — Скажется через день-два. Кто наступает, у того гул растёт. Стоит на месте — значит, упёрся.

— А если растёт?

— Тогда будем слушать, как быстро.

Карасёв потёр лицо ладонью и ушёл слушать.

* * *

Немцы за гребнем поняли раньше нас. Вернее — им раньше сказали.

Перемену Дуров принёс утром, во вторник, в четырёх словах: «Ходят. Днём. Не прячутся». Следом посыпалось по всему листу Грачёва, в графу «появилось», строка за строкой. Дым — три раза в день, в полную тягу: перестали беречь. Голоса за гребнем — днём, громкие. Ракеты ночью — не по нужде, а вверх, весело, по две сразу: так не освещают, так салютуют.

А в среду вечером они запели.

Пели за гребнем, нестройно, но массово — голосов тридцать. Мелодия была бодрая, маршевая, с притопом. Отделение вылезло слушать всё, до последнего человека, и слушало молча.

— Сытые, что ли, стали? — растерянно спросил Митька. — С чего поют?

— Голодные поют громче сытых, — сказал Кабаков. — Сытому песня зачем? Сытому и так хорошо.

Ответ пришёл через сутки, и пришёл открытым текстом. Ночью с той стороны, с ближней ячейки, кто-то сложил ладони трубой и закричал в нашу сторону — старательно, по слогам, чужим для его рта языком:

— Рус! Слюшай, рус! Манштайн ко-о-мт! Манштайн комт!

И дальше по-своему, длинно, с хохотом в конце.

— Чего он? — спросил Недоля.

— Обзывается, — предположил Митька. — Манштайн какой-то. Может, ругань у них такая?

— Фамилия это, — сказал Грачёв тихо. — Генерал у них. Манштейн.

— И чего он комт?

— Идёт, — сказал я. — «Комт» — значит «идёт». Манштейн идёт. Сюда идёт, выручать их. Вот они и поют.

Стало тихо. Гул на юго-западе был слышен и сейчас — ровный, дальний, всё тот же. Только теперь у него было имя, и с именем он звучал иначе. Я видел по лицам, как он зазвучал для них: Недоля смотрел на юго-запад, Синицын — в землю, Митька — на меня.

— Товарищ младший сержант, — официально начал Митька. — А он это… дойдёт?

Вот он и пришёл, этот вопрос. Я ждал его с самого гула и всё равно оказался не готов. Ответ у меня был — точный, с числом: не дойдёт, упрётся в речку Мышкову, а через неделю покатится назад так, что не остановится до самого Ростова. Скажи я это вслух — и через месяц, когда всё сбудется слово в слово, мне придётся объяснять Сомову, откуда я знал в декабре то, что штабы обеих сторон узнали позже. А не скажи ничего — вот они, десять человек, девять, будут неделю жить с этим гулом в спине и гадать, не зря ли всё: и «сапог», и Ерёмин, и сорок машин с сухарями.

Между «сказать» и «смолчать» полагалось найти окно возможности. Я учил этому других — пришла пора самому.

— Считайте со мной, — сказал я. — Вслух считайте. От Котельникова досюда — вёрст сто с лишним, это по карте у Грачёва можно смерить. Гул стоит четвёртый день. Вырос он за четыре дня?

Все прислушались. Митька, главные наши уши, честно послушал с минуту.

— Вроде такой же.

— Такой же. Значит, за четыре дня он прошёл сколько? Столько, что по звуку не отличить. А ему сто вёрст идти. Зимой. Через наших. И каждую версту его будут бить с обеих сторон, потому что дорога у него одна и все её знают. — Я обвёл их глазами. — Я не знаю, дойдёт он или нет. Я знаю, что считать. Вот и считайте каждый вечер: растёт гул или стоит. Гул врать не умеет, не человек.

— А эти? — Недоля кивнул на гребень, за которым допевали. — Эти чего радуются, они ж тоже считать умеют?

Молчавший весь разговор Бартош подал голос из своего угла:

— Эти не считают. Эти ждут. Кто ждёт, тот не считает. Кто ждёт, тому считать страшно.

Лучше меня сказал. Я и не поправлял.

К пятнице слух дошёл и до наших, только с другого конца.

На водоносной тропе, у того же родника, где месяц назад рос дом-легенда, теперь росло другое. Ездовой был уже не тот, весёлый, а новый, смурной, и рассказывал он не про генерала в подвале, а про танки: будто у Манштейна их шестьсот, будто прорвал он уже два фронта из трёх и будто под Котельниковом наших «покрошило — не сосчитать». Очередь слушала так же, как слушала про дом: с котелками, не перебивая. Только лица были другие.

— Врёшь, — сказали ему из очереди.

Без удовольствия сказали, с надеждой.

— Люди говорят, — пожал плечами ездовой. — За что взял, за то отдаю.

Митька, ходивший за водой,