Читать книгу - ""Фантастика 2026-213". Компиляция. Книги 1-28 - Леонид Демиров"

«Передай Кёлеру, что раму пусть возьмёт от дамского — Лотте будет удобнее садиться в пальто. И скажи ей, что кататься до апреля я всё равно не разрешаю, дороги плохие».

Про дороги вышло случайно, и он оставил как есть.

Оставалось последнее — то, ради чего Гретхен вскроет конверт. Она читала его письма, как читают сводку: не слова, а между. Написать «не беспокойся» — она забеспокоится. Написать «скоро увидимся» — не поверит. Написать правду — нельзя.

Он подумал и написал:

«О себе: здоров, служба обычная, люди хорошие. Если письма будут приходить реже, чем прежде, это означает только то, что самолётам сейчас не до почты, и ничего сверх этого».

Вот это, решил Клинге, она прочтёт правильно — то есть поймёт достаточно, чтобы подготовиться, и недостаточно, чтобы плакать заранее. Он расписался, сложил лист и вложил в конверт. Марку он наклеил сам, аккуратно, хотя полевая почта в марке не нуждалась. Гретхен нравилось, когда марка стояла ровно.

Отдельно, на четвертушке, он написал три строки Луизе в Росток — второе письмо за декабрь, короткое. Про Хорста там было сказано всё ещё в октябре, и добавить было нечего, кроме того, что могилу отметили и запись сделана. Про разнарядку на групповые захоронения, которая эту запись обесценивала, он писать не стал.

К полуночи стало тихо — той тишиной, какая бывает, когда мороз крепчает, а стрельба прекращается сама собой, потому что обе стороны экономят.

Клинге открыл полевой сундук.

Папка лежала там, где он её оставил девятнадцатого ноября, — под запасными портянками, в клеёнчатой обёртке. Десять листов под скрепкой. Он вынул её, положил на стол и не развязал.

За месяц с лишним к ней добавилось. Донесение Лемке, которое следовало подшить: перекрытие, дымоход, граната в печь. И то, что он записал сам, со слов пленных и по докладам с других участков: русские перестали ходить дважды одним путём. Раньше они повторяли удачный приём, пока тот работал, — как поступает всякая армия и всякий человек. Теперь — нет. Приём применяется один раз и исчезает. Это означало, что кто-то у них ведёт учёт собственным приёмам и вычёркивает их из употребления после первого применения.

Такому не учат в войсках. Такое заводится там, где есть человек, который думает не о сегодняшней позиции, а о том, что противник будет знать про него через месяц.

Клинге положил ладонь на папку.

Строго говоря, папка была теперь бесполезна. Разведотдел дивизии занят другим; запрос, который он готовил девятнадцатого ноября, отправлять некуда и некому, и если бы даже он ушёл, ответ пришёл бы человеку, который к тому времени, вероятнее всего, будет числиться в другой графе. Разумный офицер сжёг бы бумаги при первой возможности, тем более что инструкция на случай захвата позиции противником такие действия не только допускала, но и предписывала.

Он поймал себя на том, что думает о папке не как о документе.

Он думал о ней как о незаконченном разговоре. Где-то в трёхстах метрах — за гребнем, в мёрзлом ходе сообщения — сидел человек, который читает дом так же, как читает его Клинге, у которого есть свой Лемке, свой Хассель, свой перечень пунктов и, судя по всему, свой способ отучать подчинённых от птичек на полях. Они занимались одним ремеслом с разных концов одной высоты, и из всех, кто находился сейчас в котле и вне его, этот человек был единственным, кому Клинге мог бы объяснить, почему решётка на дымоходе важнее рождественского поздравления, — и не был бы понят неправильно.

Разговор этот был невозможен по всем обстоятельствам, и Клинге, будучи человеком трезвым, отдавал себе в этом полный отчёт.

Тем не менее он завернул папку обратно в клеёнку, обвязал бечёвкой крест-накрест и положил на прежнее место, под портянки, — то есть поступил ровно так, как поступают с вещью, которая ещё понадобится.

Свеча у Йоста во второй роте, надо полагать, догорала. Ветер на юго-западе к ночи улёгся, и вместе с ним улёгся гул, который эти дни слушали здесь все, включая тех, кому по должности не полагалось слушать ничего, кроме приказов.

Клинге отметил это обстоятельство и лёг спать, поскольку в шесть утра предстояло принимать доклад о состоянии дымоходов.

Глава 10

Двадцать шестого декабря Дуров вернулся с гребня, снял рукавицы и двумя пальцами показал крест.

— Труба закрыта.

— Какая?

— Ихняя. На дальнем блиндаже. Решётка.

Он повторил жест: прут поперёк прута. Смотреть ходил по моей просьбе — не лезть, только проверить. Этого хватило.

— Быстро управились, — сказал я Грачёву. — Пиши в «появилось»: решётки на трубах. Проверим остальные.

Грачёв раскрыл рабочий журнал наблюдений. К тому времени там уже стояли новые часовые, снятые тропы и проволока с банками. Ниже он вписал: «Дымоходы закрыты. Двадцать шестое декабря».

К двадцать восьмому проверили глазами и в бинокль все трубы. Где не было прутьев, там накрутили проволоку — грубо, зато густо. По свежим царапинам на железе и незанесённой земле выходило: управились за три дня после приказа.

— Тяга у них теперь ни к чёрту, — заметил Митька со знанием дела, освоенным за две недели при печке. — Дымить будет в блиндаж.

— Будет. Раз терпят, от трубы они нас теперь ждут.

После «сапога» немцы закрыли дымоходы. Этот приём больше не работал. Ерёмина он уже стоил госпиталя; второй раз ту же цену я платить не собирался.

Двадцать восьмого Карасёв принёс задачу к Новому году.

— Нужен пленный, — сказал он. — К тридцать первому, в подарок штабу. Только не подносчик, не ездовой и не часовой с тыловой тропы. Нужен унтер или офицер, из тех, кто сидит в обороне.

— Язык с переднего края.

— Он самый.

Карасёв снял рукавицу и положил на ящик сложенную вчетверо бумагу. На ней были три строки: срок, требуемое звание и участок. Ни способа, ни числа людей штаб не назначал — эту часть оставили тому, кто пойдёт.

За декабрь на всём участке взяли полтора десятка немцев. Большинство были подносчиками, ездовыми и часовыми из вынесенных ячеек. Был живой из «сапога». Но после «сапога» из основной обороны к нам никто не попадал. Немцы перестали выходить по ночам к нашей стороне, сняли прежние посты, не лазили за трофеями. Они закопались и сидели: в глубине, наискось, у пола, с решёткой на трубе.

Штабу требовался тот, кто видел перед