Читать книгу - ""Фантастика 2026-213". Компиляция. Книги 1-28 - Леонид Демиров"

сказал: «Лапти. Дожили германцы», — и смеху было на полминуты, а потом само притихло. Лапти лаптями, а стоят в них часовые, которые не сменяются по четыре часа. Боты Кабаков забрал в банно-прачечный фонд: «Постовым нашим на пробу. У немца дурь, а ноги у всех одинаковые».

Расход обреза — один патрон, о чём была сделана запись: «израсходован по прямому назначению, в упор, въ отвѣтъ». Твёрдый знак Синицын ставил в особо торжественных случаях.

У нас — один раненый. Один, и по всем меркам этой войны ночь следовало считать удачной, комбат так её и посчитал. Но меры бывают разные. Ерёмин лежал на плащ-палатке серый, спокойный, распоряжающийся, — и отделение ходило вокруг него тихое, как в чужом доме.

— Печку не студите, — говорил Ерёмин. — Подтапливайте помалу, с утра и на ночь. Митька пусть топит: у него к огню чувство, я видал. Дров сырых не суй, Митёк, слышишь? Сырые — это не дрова, это обида одна…

Бартош промыл ему плечо спиртом. Ерёмин на спирт зашипел и высказался о продукте одобрительно.

— Живой, — сказал я ему, когда его поднимали. — Запомни: это лучшее в мире чувство.

— Да помню я, — проворчал Ерёмин. — Ты это всем говоришь. Ты лучше печке скажи… — он уже плыл, но мысль держал: — печке скажи, я вернусь. Кладка моя, я к ней вернусь. Это у нас, у печников, закон.

Пленного перед отправкой я опросил сам, по привычному уже бланку. Разговорник понадобился мало: парень отвечал охотно, торопливо, заедая слова, как заедают хлеб, которого нет. Из всего, что он наговорил, в бланк легло немногое, а в мою голову — одно.

Я спросил его, отчего у них не стало смен и расписаний — «варум кайне орднунг», собрал я из своего словарного запаса, и он замахал руками: найн, найн, орднунг есть. Новый орднунг. Был приказ. Читали вслух, перед строем, ещё в конце ноября: часовым стоять без графика, огня по одному месту дважды не вести, тепло и дым — прятать, встречать русских не у входа, а… он показал ладонью наискось, к полу, и я почувствовал, как у меня холодеет между лопаток. Я спросил, чей приказ, кто подписал. Пленный пожал плечами: без подписи. Просто лист. Лиловые буквы. Зачитали — и всё, фамилии там не стояло.

«Знание должно быть безымянным — тогда оно живёт дольше человека». Я не сказал этого вслух: во-первых, пленному, во-вторых, по-немецки я бы такое не собрал. Но лист без фамилии, лиловыми буквами, писал где-то там, за гребнем, человек, который эту мою мысль знал и без меня. Додумался сам. Такие вещи умные люди всегда додумывают сами, в этом их главное неудобство.

К переправе Ерёмина несли вчетвером, посменно, и я пошёл сам — имел право: пленного всё равно требовалось сдать на тот же берег, в разведотдел, бланк Сомова лежал у меня за пазухой заполненный.

Волга шла шугой. Ледяное сало тёрлось о борта, лодка продиралась, как сквозь битое стекло, перевозчик ругался устало и привычно, как молятся. Ерёмин на дне лодки открыл глаза, послушал шорох льда о борт и сказал:

— Дней через пять станет. Бартош говорил — и я скажу: станет. Обратно, значит, пешком приду. По льду.

На эвакопункте — землянка в береговом обрыве, коптилки, очередь носилок — распоряжалась Зоя Крамер.

Я узнал её раньше, чем увидел: по голосу, резавшему тесноту, как резак — жесть. «Этого — сразу. Этого — перевязать и в очередь. Этот дойдёт сам, нечего ему тут лежать…» Военврач третьего ранга Крамер за три месяца совсем не изменилась, только голос сел на полтона, как у Митьки после чтений.

Ерёмина она смотрела долго — дольше, чем смотрела других, и я ждал, сжав за спиной кулак.

— Доедет, — сказала она наконец. — Кость задета, лёгкое целое. Доедет и вернётся. Недели через четыре, если дурить не будет. — Она выпрямилась и увидела меня. — А. Двадцатилетний.

— Здравия желаю, товарищ военврач.

— Ладонь покажи.

Я показал левую. Она повернула её к коптилке, глянула на рубец от того берегового пожара и вернула руку, как возвращают проверенный документ.

— Зажило. На тебе вообще заживает… не по возрасту. — Она сказала это без улыбки, со своим всегдашним вторым дном, и тут же захлопнула тему: — Что у вас там, наверху? Мне по раненым видно, что что-то поменялось, а что — не пойму.

— Раненых меньше, — сказал я, оглядев землянку. — А тяжёлых — больше. Так?

— Так, — сказала Крамер. — Дырок меньше, да все злее. Раньше немец сеял, теперь целится. И ещё пленных возить начали — дистрофики, обмороженные… кладу их с краю и кормить не даю сразу, а санитары смотрят на меня зверем: жалко. — Она дёрнула плечом. — Это что значит, по-твоему?

— Это значит, что патроны у них еще есть, а хлеба уже нет, — ответил я. — Стреляют реже, зато прицельно, из глубины: каждый выстрел у них теперь на счету, как у меня. Голодный, который целится, товарищ военврач, — это хуже сытого, который сеет. Сытый службу служит, а голодный за жизнь воюет.

— Контузия, — напомнила мне обо мне Зоя и пошла к следующим носилкам.

Пленного я сдал под расписку, Ерёмина погрузили, и лодка ушла в шугу — толкаясь, скрежеща, но ушла. Я стоял на берегу, пока её было слышно.

Обратно поднимались молча. Наверху, дома, топилась печка — Митька уже вступил в должность и сидел перед дверцей с лицом человека, принявшего боевое знамя. Тяга гудела ровно.

Грачёв при коптилке ждал меня с листом — не с тайным, с обычным, с графой «было — нет — появилось».

— Записывать итог? — спросил он.

— Пиши, — сказал я. — В «появилось»: «сапог» наш, пленный сдан, способ с трубой — работает, но второй раз не сработает: тот, что ушёл, унёс его с собой. В «нет»: Ерёмин, на месяц. — Я подумал и договорил то, что вертелось во мне с самой траншеи, с двух вспышек понизу наискось: — И отдельной строкой пиши, Юра. Крупно. Немец учится быстрее, чем умирает. Умирает с голоду и учится, и второе у него выходит быстрее первого.

Грачёв записал. Печка стрельнула сырым поленом; Митька виновато покосился на дверцу и что-то ей пообещал шёпотом.

Глава 7

Бартош вышел к берегу десятого числа, постоял