Читать книгу - "Партизан. Операция «Приток» - Руслан Муха"

— Молоко пойдет раненым в санчасть и детям, — спокойно, но при этом твердо сказал я, глядя Рокотову прямо в глаза. — А от живой коровы за месяц будет куда больше проку, чем если мы ее сейчас сожрем за один присест.

Рокотов резко обернулся. В его глазах полыхнуло откровенное раздражение.

— Опять ты? — процедил он, смерив меня тяжелым, пренебрежительным взглядом. — Я с вашим завхозом разговариваю. Твоего мнения, парень, никто не спрашивал. Иди, куда шел, и не лезь в дела снабжения подразделения. Взрослые сами разберутся.

— Он не лезет. Он констатирует факт, — раздался сзади ледяной голос Лебедева.

Особист подошел бесшумно, как всегда. За его плечом маячил хмурый Тарасов.

— Старший лейтенант Рокотов, — Лебедев говорил тихо, но от этого сухого тона мороз продирал по коже. — Вы, кажется, забыли, где находитесь. Здесь нет тыловых складов. Всё, что мы едим и чем стреляем — мы добываем кровью. И если вам говорят, что скотину резать нельзя, значит, она будет жить.

Рокотов мгновенно вытянулся, желваки нервно заходили на скулах. Я прямо-таки видел, как он готов был спорить, отстаивая своих солдат до конца, но тут вперед шагнул Тарасов. Командир тяжело положил свою широкую ладонь на плечо кадровика.

— Остынь, Женя, — по-отечески, но очень веско произнес Тарасов. — Ты вокруг-то посмотри.

Он кивнул в сторону свежевырытых жилых щелей, где на еловом лапнике жались друг к другу беженцы. Женщины пытались успокоить плачущих, чумазых детей, которые жадно смотрели в сторону полевой кухни.

— Твои парни — мужики здоровые. День-другой на пустом пайке перебьются, — вздохнул Тарасов, заглядывая ему в глаза. — А эти малыши кору жрать не могут. Мы тут все в одной лодке, Женя. И патроны мы тебе из воздуха не нарисуем. Завтра Белый вернется с грузом от Центра — будут патроны. А пока — терпите. Как все терпят.

Рокотов проследил за взглядом Тарасова. Его жесткое, непреклонное лицо неуловимо дрогнуло. Понятно, что он был суровым уставником, требовательным командиром, но точно не подлецом. Посмотрев на изможденных детей, он тяжело выдохнул, словно выпуская внутренний пар.

— Понял тебя, Петрович, — ответил он, сбрасывая напряжение. Он коротко козырнул Лебедеву и круто развернулся к своим бойцам: — Получать что дают! И без разговоров.

Внутри всё еще кипела злость на эту армейскую твердолобость, но сейчас мне было не до нравоучений. Я проследил взглядом, как Рокотов увел своих бойцов, и не спешил уходить, продолжая наблюдать, как к полевой кухне нерешительно тянутся беженцы.

Мне же нужно было увидеть Лизу, убедиться, что с ней действительно всё в порядке после того изматывающего ночного марш-броска, но идти к ней с пустыми руками не хотелось. Дождавшись, пока схлынет первая суета у котлов, я подошел к Кузьмичу и попросил налить порцию погуще. Завхоз, всё еще тяжело дыша после перепалки, понимающе кивнул, молча зачерпнул со дна и протянул мне заляпанный, полный горячего варева котелок. Бережно придерживая его, я развернулся и захромал прочь.

На подходе к натянутому между соснами выцветшему брезенту, под которым обычно отдыхали девчата, я замер. Из-под полога доносился знакомый густой баритон. Рокотов, черт возьми, уже был здесь.

Я бесшумно подошел ближе, не спеша откидывать ткань.

— … и тогда, под Вязьмой, когда кольцо замкнулось, у многих руки опустились, — уверенным голосом рассказывал Рокотов. — Паника началась. Половина командиров знаки различия сорвали, в деревни подались, прятаться. А я своих построил и сказал: кто шаг в сторону сделает — расстреляю лично. Мы уставная часть Красной Армии, а не сброд. Знамя ротное на груди вынес. Зиму в лесах пересидели, выживали как могли, дисциплину железную держали. Потому и выжили, Елизавета. Порядок бьет любой хаос.

Я чуть отодвинул край брезента. Лиза сидела на сколоченной из досок скамье, накинув шинель на плечи так, чтобы не тревожить перебинтованную рану. На бледном лице появились легкие краски — видимо, удалось немного отдохнуть. А Рокотов сидел рядом на снарядном ящике. В руке он держал дефицитный, белоснежный кусок колотого сахара.

— Возьмите, — он мягко улыбнулся, протягивая ей сахар. — Глюкоза восстанавливает силы. Вам они сейчас нужны.

В этот момент Лиза заметила меня. Ее взгляд скользнул по моему лицу, опустился на дымящийся котелок, и она искренне и благодарно улыбнулась, потянув ко мне здоровую руку.

Рокотов обернулся, проследив за ее движением.

— А, вот и наш тактик пожаловал, — осекся он, заметив меня в проеме. Улыбка моментально исчезла с его лица. — С проверкой тылов или так, воздухом подышать? Шел бы ты, парень. Девушке покой нужен.

Я проглотил рвущуюся наружу резкость.

— Я сам решу, где мне быть, старший лейтенант, — ровно ответил я, подходя ближе. Костыль глухо стукнул по настилу.

Лиза опустила руку и перевела уставший, внимательный взгляд на офицера.

— Вы бы шли, товарищ старший лейтенант, — голос Лизы прозвучал тихо, но неожиданно твердо. — Ваших людей сейчас на траншеи ставят, и на гати помощь нужна. Командир должен быть с ними.

Рокотов чуть приподнял брови, словно не ожидая такого отпора, и снова кивнул на сахар:

— Елизавета, я же от чистого сердца…

— Оставьте его тяжелораненым, — Лиза даже не посмотрела на его угощение. — Им нужнее. И вы правы. Мне действительно нужен покой.

Офицер безошибочно прочитал этот тихий, холодный отказ. Он понял, что вся его армейская стать, выправка и героическая история прорыва из котла только что разбились о невидимую стену.

Лицо Рокотова окаменело. Он коротко и жестко кивнул, положил сахар на край ящика, заменявшего стол, и поднялся во весь свой немалый рост.

— Выздоравливайте. — Он бросил на меня быстрый, колючий взгляд. В нем больше не было снисхождения. Там появилось холодное, опасное понимание. — Бывай, тактик. Еще посмотрим, чего стоят твои планы.

Когда брезент за ним опустился, Лиза слабо выдохнула. Я же опустился на освободившийся ящик.

— Голова от него болит, — едва слышно произнесла она, поморщившись. — Уставной, как памятник.

— Кадровый офицер. Герой, — зачем-то сказал я, разглядывая свои сбитые сапоги. В груди ворочалось неприятное чувство собственного физического несовершенства рядом с ним.

— Дурак ты, Степашка, — вдруг тихо хохотнула Лиза, а после вытащила из-под шинели здоровую руку и коснулась моих пальцев.

— Степашка? Ты меня никогда так не называла, — усмехнулся я.

На губах Лизы появилась невероятно теплая улыбка.

— Нам же еще с тобой по Ленинграду гулять и мороженое есть, помнишь? — тихо произнесла она. — Если мне на парад идти — тогда я этого Евгения и позову. А жить я хочу с тем, кто сердцу дорог. С тем, за кем я буду как за каменной