Читать книгу - ""Фантастика 2026-34". Компиляция. Книги 1-22 - Сергей Чернов"

зеленые зарницы далеких гравитационных разрядов, напоминая о том, что мертвое спокойствие равнины обманчиво, словно тонкий лед над трясиной.

Пьер сбросил тяжелую разгрузку, прислонил «Маузер» к кирпичной кладке шахты лифта и опустился на расстеленный кусок толстого армейского войлока. Мышцы спины, гудевшие после разделки медвежьей туши, наконец-то расслабились, отдаваясь приятной, тягучей ломотой.

Из бокового кармана штурмового ранца француз извлек тяжелую четырехгранную бутылку бурбона темного стекла — личный подарок Крида, дожидавшийся своего часа на дне вещевого мешка. Защитная фольга соскользнула под ногтем, винтовая пробка поддалась с мягким щелчком, и по крыше поплыл плотный аромат жженого дуба, карамели и кукурузного сусла. Шрам запрокинул голову, сделал долгий, размеренный глоток прямо из горлышка и зажмурился от прокатившейся по груди благородной теплой волны. Алкоголь смыл въевшийся в нёбо привкус болотного перегноя и серы, вернув мыслям давно забытую резкость.

Вытерев губы тыльной стороной ладони, наемник полез во внутренний карман комбинезона, где под слоем кевлара хранилось то, с чем он не расставался ни в песках Чада, ни в мадагаскарских трущобах.

Маленький, засаленный томик карманного формата в истертом коленкоровом переплете нес на себе следы десятка походов. Углы обложки давно скруглились и обтрепались до серых ниток, страницы пожелтели от времени и пороховой гари, а на корешке едва угадывались золотые буквы: «Оноре де Бальзак. Шагреневая кожа». Пьер бережно, почти благоговейно положил книжку на колено, достал из подсумка угловой тактический фонарик и включил самый слабый режим, прикрыв рассеиватель пальцем, чтобы узкий луч теплого желтого света падал исключительно на строчки, не выдавая позицию наблюдателям с соседних высоток.

Буквы старого типографского шрифта оживали под скользящим лучом, уводя наемника за тысячи миль от колючей проволоки, радиационных пустошей и разорванных собачьих туш:

«Человек истощает себя двумя слепо совершаемыми действиями, которые иссушают родники его бытия. Два глагола выражают все формы, какие принимают эти две причины смерти: Желать и Мочь. Между этими двумя пределами человеческой деятельности существует другое начало, которым овладевают мудрецы, и я обязан ему моим счастьем и моим долголетием. Желать сжигает нас, а Мочь разрушает; но Знать оставляет наш слабый организм в состоянии вечного спокойствия…»

Шрам усмехнулся углом рта, зажимая страницу пальцем и делая еще один глоток янтарного напитка. В девятнадцатом веке парижские философы рассуждали о гибели души в роскошных салонах за чашкой кофе, примеряя на себя трагедии выдуманных дворян. Здесь же, на краю вывернутого наизнанку мира, эти слова обретали пугающую, почти буквальную ясность. Каждый сталкер, пробиравшийся к центру Зоны ради мифического исполнения желаний, сгорал именно от этого неуемного «желать», превращаясь в кусок обугленного мяса на первой же аномальной полосе. А те, кто обладал властью и силой, кто мнил себя хозяевами жизни с тяжелыми пулеметами наперевес, неизбежно разрушали сами себя, не успевая понять, в какой момент охотник превратился в дичь.

Оставалось только «знать». Знать повадки зверя, чувствовать спиной шевеление воздуха перед выбросом, помнить цену каждому выстрелу и не требовать от этой проклятой земли больше, чем она согласна отдать за честную работу.

Дюбуа читал медленно, смакуя каждую фразу, как глоток выдержанного алкоголя. Шелест сухой бумаги под пальцами в перчатке странным образом гармонировал с далеким гулом чернобыльской ночи. Никакой спешки, никакой тревоги. Впервые за долгие месяцы бесцельного скитания по барам и дешевым гостиницам в душе воцарился абсолютный, железобетонный покой. Он снова был при деле. В кармане лежала солидная пачка хрустящих купюр, за спиной стояло безотказное немецкое оружие, а вокруг не было ни чиновников, ни налоговых инспекторов, ни сопливых проповедников. Только черное небо, морозный воздух и полная ясность завтрашнего дня.

Ближе к трем часам ночи мороз начал крепчать. Над пустырями поползли белые полосы радиационного тумана, густевшего прямо на глазах и скрадывавшего очертания деревьев. Пьер закрыл книгу, аккуратно убрал ее в непромокаемый пакет за пазуху и поднялся на ноги. Оставлять ночлег на открытой крыше перед рассветом было верхом глупости: утренний бриз с болот всегда нес с собой повышенный фон, да и шальная пуля снайпера-одиночки могла оборвать размышления о французской классике без всякого предупреждения.

Подхватив карабин и ранец, наемник спустился по пожарной лестнице до уровня второго этажа, ловко перемахнул через железные перила балкона соседней жилой хрущевки и через разбитую балконную дверь проник внутрь пустой квартиры.

Здесь пахло старыми пыльными обоями, штукатуркой и мышиным пометом. Дюбуа поднялся по полуразрушенному лестничному маршу на верхнюю площадку под самую крышу дома. Чердачное помещение оказалось сухим, глухим и просторным. Тяжелые стропила из толстого бруса держали жестяную кровлю, в углах высились горы слежавшегося шлака, служившего советским строителям утеплителем, а маленькие слуховые окна выходили на глухие дворы, исключая внезапный прострел с улицы. Идеальная берлога для хищника, решившего переждать рассвет.

Однако ложиться спать на честном слове Шрам не собирался даже в расположении гарнизона.

Опустившись на одно колено у входа на чердак, француз достал из бокового подсумка четыре чугунные оборонительные гранаты Ф-1. Ребристые зеленые корпуса «лимонок», покрытые консервационной смазкой, тускло блеснули в свете фонаря. Наемник действовал методично, с размеренной точностью полевого сапера, для которого каждый узел — граница между жизнью и деревянным макинтошем.

Первую гранату он закрепил на уровне щиколотки прямо за дверным косяком, аккуратно загнав между кирпичами стальной крепежный костыль. Тонкая, едва заметная глазу капроновая нить матово-оливкового цвета протянулась через порог на высоте трех дюймов от пола и намертво зафиксировалась на кольце чеки. Натяжение было выставлено ювелирное: легкое касание армейского ботинка — и ударник с сухим щелчком покинет гнездо, отсчитывая четыре секунды до вспышки, разносящей лестничный пролет на мелкие осколки.

Вторую «лимонку» Пьер подвесил чуть выше, на уровне груди, замаскировав корпус за оторванным куском кровельного железа у пролома в кирпичной кладке. Растяжку от нее он пустил наискосок к перилам, перекрывая верхнюю ступень. Тот, кто попытался бы перешагнуть нижнюю ловушку или присесть для осмотра темноты, неизбежно срывал верхний шнур плечом или стволом автомата. Еще две гранаты встали на боевой взвод у боковых слуховых лазов, ведущих в соседние подъезды. Каждая чека была чуть подогнута для мягкого схода, каждый узел завязан мертвой морской петлей.

Закончив минирование, Дюбуа убрал остатки бечевки, протер руки сухой ветошью и отступил в самый дальний, темный угол чердака за массивную кирпичную дымоходную трубу.

Здесь на толстом слое сухого шлака наемник расстелил теплоизолирующий коврик, бросил под голову свернутый штурмовой ранец и лег на бок, подтянув карабин к груди. Палец в перчатке привычно лег на ствольную коробку прямо возле предохранителя, тело укрыла легкая термонакидка, удерживающая инфракрасное излучение, а перед глазами остался