Читать книгу - ""Фантастика 2026-34". Компиляция. Книги 1-22 - Сергей Чернов"

фалы ножом и скатился на землю. Группа рассыпалась по периметру без лишней суеты, занимая мертвые зоны за бетонными цветочницами и покосившимися фонарными столбами. Эти люди не нуждались в командах: каждый знал свой сектор, каждый умел слушать тишину.

А тишина в Мёртвом городе была особенной. Не мирной, не лесной, а давящей, упругой, словно натянутая резиновая мембрана. В ней не пели птицы, не шуршали в траве полевки, не шумели шины далеких автомобилей. Лишь сырой осенний ветер лениво поскрипывал полуоторванным листом жести на крыше горисполкома да где-то в глубине заброшенных дворов протяжно, на одной высокой ноте капала вода из пробитой трубы. Это безмолвие казалось живым — город не спал, он затаился, разглядывая чужаков сотнями черных оконных проемов и словно примеряясь, в какую аномалию удобнее втоптать незваных гостей.

Пьер медленно повел плечами, разминая затекшую под тяжелым бронежилетом спину. Пальцы привычно пробежались по застежкам снаряжения: подсумки на месте, тяжелая рукоять охотничьего тесака под левой рукой, приклад штурмовой винтовки плотно упирается в ключицу. Мышцы, нывшие последние месяцы от безделья и кабацкой сытости, налились привычной, пружинистой тяжестью. Сердце билось ровно, без перебоев, прогоняя по венам густую кровь.

Странное дело: в благополучном Париже, среди сытых буржуа и выглаженных костюмов, он чувствовал себя калекой, заблудившимся стариком, которому по ошибке забыли выписать свидетельство о смерти. А здесь, на растрескавшемся асфальте среди ядовитых трав и радиоактивной пыли, где каждый неосторожный шаг мог превратить человека в мешок с переломанными костями, дыхание вдруг стало глубоким и легким. Тело вспомнило эту проклятую землю само, без подсказок рассудка: колени сами чуть согнулись, центр тяжести сместился вперед, а взгляд начал машинально сканировать пространство перед носками ботинок, выискивая едва заметную рябь в воздухе или подозрительно ровные круги пожухлой травы.

Из глубины заколоченного подъезда Дома культуры бесшумно вынырнули двое часовых в тяжелых бронекостюмах с опущенными шлемами и синими нашивками на предплечьях. Старший вскинул руку, показывая условный знак свободной тропы, и негромко свистнул сквозь зубы.

— Прибыли, значит, — пробормотал Шрам, подхватывая автомат поудобнее и делая первый шаг по битому стеклу. — Ну что ж, пора знакомиться с новыми хозяевами жизни.

Тяжелая брезентовая штора, пропитанная огнеупорным составом и десятилетней въевшейся пылью, с глухим шелестом отсекла мутный рассвет Мёртвого города. За ней сразу начинался полумрак просторного вестибюля бывшего Дома культуры — сырой, пахнущий оружейным щелочным маслом, горелой проводкой, застарелой мочой и едким паром от варящегося в закопченном ведре солдатского варева.

Здание давно перестроили под нужды гарнизона, не заботясь об эстетике советского неоклассицизма. Огромные мозаичные панно, прославлявшие покорителей мирного атома, строителей коммунизма и счастливых колхозниц с тяжелыми снопами пшеницы, почти целиком скрывались за трехслойными баррикадами из мешков с влажным речным песком. Поверх гипсовых барельефов были наспех прикручены саморезами листы баллистической стали, а там, где когда-то звенел гардероб, теперь громоздились штабеля зеленых цинков с натовской маркировкой и ящики из-под тяжелых бронебойных патронов калибра двенадцать и семь.

Внутри царил тот особый, деловитый и циничный гул, который возникает исключительно в местах скопления высокооплачиваемых головорезов со всего белого света. Здесь говорили сразу на пяти языках, щедро разбавляя речь отборной международной бранью, но этот Вавилон наемников понимал друг друга с полувзгляда.

У широкой парадной лестницы, на перевернутом фанерном ящике из-под минометных мин, сидел пулеметчик — массивный, похожий на вросший в землю гранитный валун серб с лохматой седеющей бородой и сломанным, ушедшим набок носом. На засаленных коленях балканца покоился разобранный единый пулемет, и наемник методично, с медитативной размеренностью пахаря, чистил газовый поршень куском промасленной портянки.

— Радован, матерь твою, ты опять эту дрянь на всю казарму раскочегарил? — донеслось со стороны бильярдного стола, на котором вместо шаров стояли аккумуляторы и портативные рации на зарядке.

Голос принадлежал долговязому парню в расстегнутом полевом кителе расцветки британского DPM. На его худом, бледном лице с острой крысиной челюстью кривилась недобрая ухмылка человека, который слишком долго не спал и успел позабыть значение слова «страх». Звали его Смитти, и в узких кругах шептались, что из Ольстера парень утек за пару часов до того, как военная полиция собиралась надеть на него браслеты за излишнее усердие при допросах ирландских боевиков.

— Пей свой чай, островная крыса, и не гавкай под руку, — не поднимая взгляда от железа, глухо отозвался серб на тяжелом, ломаном английском. — Чай для баб и лондонских педерастов. А в этом ведре варится лекарство от здешней хмари. Кто не пьет цикорий с перцем, у того к вечеру кишки через задницу вытекут от местной воды.

Рядом, привалившись широченной спиной к мраморной колонне, тихо гоготнул третий — гигант с медной от южного солнца кожей и выцветшими до белизны усами. Бывший юаровский наемник из «Коутфут», известный на базе под кличкой Боер, неторопливо строгал широким охотничьим тесаком вяленую полосу говядины, аккуратно отправляя волокнистые куски в рот прямо с лезвия. На его мускулистых предплечьях синели застарелые армейские наколки с девизами южноафриканской пограничной войны, перемежавшиеся глубокими следами от когтей какой-то явно не земной твари.

— Пускай пьет, Радован, — лениво протянул бур с характерным гортанным акцентом африкаанс. — Парень привык, что ему королева каждое утро греет кружку с молоком. Вот прижмет его на северных болотах ночью, когда вокруг снорки хороводы водить начнут, мигом сербский деготь покажется божьей росой.

Пьер Дюбуа медленно шел сквозь вестибюль, не торопясь сбрасывать тяжелый штурмовой ранец. Француз приметил всё: и грамотно расставленные в углах станковые пулеметы, перекрывавшие входные сектора перекрестным огнем, и растянутую под потолком маскировочную сеть, глушившую блики от редких ламп, и то, как часовые у бронедверей в подвал не выпускали из рук рукояти взведенных карабинов. Это была не шайка пьяных контрабандистов или идейных фанатиков, сбившихся в кучу ради высоких речей. В Мёртвом городе окопалась элита синдиката — люди, продававшие свои умения за тяжелую монету и привыкшие обустраивать оборону по всем правилам фортификационной науки даже в самом сердце преисподней.

Среди группы вновь прибывших рекрутов, топтавшихся у колоннады в ожидании распределения, заметно нервничал один молодой итальянец. На нем был новенький, еще не знавший окопной грязи швейцарский камуфляж, а на бедре болталась дорогая кобура с хромированным пистолетом. Парень явно пытался выглядеть крутым профессионалом, выпячивал челюсть и громко звенел карабинами, но бегающие зрачки и нервные подергивания плеча выдавали его с головой.

— Слышь, дед, — итальянец шагнул к ведру с кипящей бурой жижей, стоявшему на примусе у лестницы, и пнул носком ботинка пустую консервную банку.