Читать книгу - ""Фантастика 2026-34". Компиляция. Книги 1-22 - Сергей Чернов"

тоской вспоминать этих безобидных афганских мальчиков с пулеметами. Мы идем на военную базу в Мозамбике. Там пересядем на нормальный борт. У меня для тебя есть разговор, старый друг. Очень длинный и очень дорогой разговор.

Париж встретил их липкой серой моросью, от которой старые шрамы начинали ныть еще в зале прилета, заставляя мышцы под кожей стягиваться в тугие деревянные узлы. После раскаленной мадагаскарской духоты и пороховой гари европейская осень казалась выцветшей, будто кто-то выкрутил на минимум яркость всего окружающего мира, оставив лишь сырость, мокрый асфальт и бесконечную вереницу чужих, безразличных лиц.

Дороги разошлись быстро и без лишних сантиментов прямо на пересадочном узле. Эль Турко, натянув на голову нелепую синюю кепку и сжимая в руке спортивную сумку с парой свежих рубашек, сразу ушел на скоростной поезд до Марселя — к своей Габриэль, детским коляскам и спокойным ночам без автоматов под подушкой. Лях, потирая зашитую бровь и скалясь на прощание щербатым ртом, рванул в сторону Северного вокзала: через пару дней в Антверпене его ждал борт до Сьерра-Леоне, где чужая кровь снова сулила неплохие дивиденды.

Остались только двое.

Виктор Крид, сменивший тактический комбез на идеально подогнанное темно-серое пальто из кашемира, снял номер в дорогом отеле возле площади Согласия, но ночевать там, похоже, не собирался. Третьи сутки они с Дюбуа кочевали по кабакам, о существовании которых приличные парижские буржуа предпочитали не догадываться.

Ближе к полуночи они осели в полуподвальном заведении на задворках бульвара Вольтера. Это не был модный паб для офисных клерков или хипстерская кофейня: над узкой металлической дверью висела ржавая вывеска с потухшим неоном, а внутри пахло жареными колбасками, дешевым табаком «Житан», сырой шерстью и застарелым запахом крепкого алкоголя, въевшимся в деревянные панели стен еще во времена штурма Бастилии.

За длинным массивным столом в глубине зала уже сидели четверо.

— Ба, глядите, кого прибило осенним паводком! — прохрипел одноглазый здоровяк с лицом цвета сырого говяжьего стейка. На нем был наглухо застегнутый армейский свитер крупной вязки, из-под рукава которого вместо левой кисти торчал металлический крюк с резиновым наконечником. — Крид, сукин сын, ты всё так же лоснишься, словно тебя каждое утро натирают воском в министерстве обороны! А с тобой кто? Неужто Дюбуа? Живой, бродяга?

— Не дождешься, Жан-Люк, — сухо ответил Пьер, сбрасывая на свободный стул отсыревшую куртку.

Он сел спиной к кирпичной кладке, машинально выбирая угол с полным обзором входной двери. Привычка, которую невозможно было вытравить ни годами мирной жизни, ни литрами спиртного.

Компания подобралась под стать месту. Жан-Люк, потерявший глаз и руку под Кольвези еще в конце семидесятых и теперь коротавший век на ветеранскую пенсию и нелегальную торговлю антиквариатом; невысокий жилистый корсиканец Матео, до сих пор вздрагивавший от резких звуков после трех контузий в Руанде; двое бывших унтеров из второго парашютно-десантного, чьи имена стерлись из памяти Дюбуа еще лет десять назад. Все они были реликтами той же самой бесконечной, никому не нужной бойни, перемоловшей их молодость и оставившей взамен покалеченные тела и дыры в головах.

Крид небрежно бросил на стол пачку сотенных купюр и кивнул пожилому хозяину бара, перетиравшему бокалы:— Кальвадос. Тот, что в темных бутылках под стойкой. И мяса.

Бутылки на столе появлялись одна за другой с пугающей скоростью. Разговоры завязались громкие, хриплые, пересыпанные отборным казарменным матом и специфическим легионерским жаргоном, в котором французские слова намертво переплетались с немецкими, арабскими и славянскими ругательствами. Вспоминали шлюх из Джибути, тухлую воду в фляжках посреди Сахары, бестолковых штабных полковников, присылавших не те боеприпасы, и пьяные драки с морской пехотой в Марселе.

Крид поддерживал беседу с легкой, снисходительной полуулыбкой светского льва, случайно заглянувшего в зверинец, умело подливая ветеранам и незаметно направляя градус разговора.

Пьер пил молча. Он опрокидывал стопку за стопкой, чувствуя, как крепкий яблочный спирт выжигает пищевод, но хмель не приносил привычного облегчения. Наоборот, с каждым глотком вокруг становилось все темнее и холоднее, словно из мутных углов подвала на него начинали пялиться невидимые зрители.

— А помнишь Дитмара? — внезапно подал голос Матео, крутя в узловатых пальцах стакан с мутной анисовой настойкой. — Того здорового баварца из твоего второго взвода, Пьер? Который на спор мог согнуть шомпол от пулемета голыми руками?

Шрам медленно поднял тяжелый взгляд на корсиканца. Рубец на щеке натянулся, заныл от сырости.

— Помню, — коротко бросил наемник.

— Я тут на прошлой неделе встретил его брата в Страсбурге, — продолжал Матео, не замечая, как изменилось лицо француза. — Спрашивал, где Дитмар прикопан. Говорит, мать до сих пор надеется, что он где-то в Африке осел, ферму завел. Наивная старуха. Я-то знаю, что вас там под Буаке в девяносто пятом знатно раскатали.

В зале на мгновение стало тихо, только дождь барабанил в узкие подвальные окна под самым потолком да гудел старый холодильник.

Жан-Люк тяжело вздохнул, подцепил своим железным крюком бутылку кальвадоса, разлил по кругу и с глухим стуком опустил протез на дерево:— За тех, кто не вернулся. Поднимайте, черти. За пацанов.

Все за столом встали. Даже Крид поднялся со своего места, приняв идеальную офицерскую осанку, хотя в его ледяных глазах не промелькнуло ни тени скорби — лишь холодный расчет человека, привыкшего списывать человеческие жизни в графу неизбежных накладных расходов.

Пьер поднимался медленно, будто на его плечи внезапно взвалили цинковый ящик с патронами.

— Aux morts, — глухо пробормотал одноглазый.

Они выпили стоя, не чокаясь, и молча вернулись на свои места.

Для остальных этот тост был привычным ритуалом, данью традиции, после которой можно было снова ржать над сальными байками и спорить о футболе. Но для Дюбуа этот тост каждый раз откупоривал чугунную крышку выгребной ямы памяти.

Перед глазами, смывая лица собутыльников и обшарпанные стены парижского кабака, вставала та самая проклятая поляна под Буаке. Запах горелой резины, визг рикошетов по броне подбитого колесного бронетранспортера и крики людей, заживо сгоравших внутри металлической коробки, пока он, молодой сержант Дюбуа, полз по раскаленной красной глине с перебитой надкостницей и сорванным скальпом, пытаясь нащупать чужой автомат. Там, в той траншее, остался Дитмар — с оторванными ногами, безумными глазами и гранатой без чеки, зажатой в мертвеющей руке. Там остался весельчак Клод, которому осколок срезал половину лица. Там сгнили четырнадцать парней, с которыми он делил один паек, одну флягу и одних шлюх на протяжении четырех лет.

Из всего его родного взвода выжил он один. Каким-то нелепым, издевательским чудом его подобрали