Читать книгу - "Противу други своя - Борис Владимирович Сапожников"

нет желания из-под шкур и одеял выбираться, да надо. Жизнь и зимой на месте не стоит.

Воевода Измайлов, покуда я спал, времени даром не терял, и пригласил к себе князя Василия Фёдоровича Литвинова-Мосальского. Тот с небольшим отрядом стоял во Владимире, так же как и сам воевода, да и я тоже, что уж греха таить, не понимая, что теперь делать и как быть дальше.

— Не гневайся, князь Михаил, — обратился ко мне Измайлов, — что стольника Мосальского позвал я на завтрак. Уж больно серьёзные дела на святой Руси творятся, чтоб самим про них разговоры вести.

— Не держу я на тебя сердца за то, — ответил я. — И рад даже, что во Владимире случился князь Мосальский со своими людьми. Ежели пойдём к Рязани, добавит это нам силы пред Ляпуновым.

Рязань была городом крупным и с Владимиром вполне могла поспорить, особенно нынче, когда власть Москвы слабела с каждым днём и мало кто понимал, сохранится ли она, или рассыплется Русское царство, царя лишённое на уделы княжеские, как прежде бывало. А тогда ведь оно пропадёт окончательно, поделенное между более сильными и едиными государствами, вроде Польши, Литвы, Швеции и недавно созданного не без моей помощи Прусского королевства. Допустить этого я никак не мог, просто права не имел, не для этого кто-то или что-то спасло меня от верной гибели на тренировочном полигоне, чтобы я вот так запросто угробил Родину.

Разговор, однако, серьёзный начинаться не спешил. Сперва мы обильно позавтракали, запивая еду горячим сбитнем, каждый позволил себе лишь по кружке гретого пива со сметаной. Напиток для меня странный, непривычный, в голову бьёт ещё как, зато согревает лучше всего. Главное после как следует подкрепиться и ни за что не брать ещё кружку, иначе крепко захмелеешь.

— Ляпунову крепко обломали рога в Москве, — усмехнулся Мосальский, когда с едой было покончено и на столе остались лишь чарки для сбитня и завёрнутый для тепла в одеяло кувшин с ним. — Он-то думал, раз брат его царя самого на постриг тащил, что за спиной меньшого его, Захара, бояре да князья прятались, когда он сапогом двери в царские покои открывал, так и почёт им обоим теперь будет превеликий. Да просчитался. Как был он думный дворянин так и остался, даже окольничим не сделали, где уж там в бояре выбиться. А брату Захарию так и вовсе ничего не досталось. Глядят на него косо, в думе он и голоса подать не может, сразу затыкают его, мол, худородны Ляпуновы, чтоб говорить наравне с боярами. Вот и сидит обиженный в Рязани.

— Но вряд ли ведь сидит сложа руки, верно? — предположил я.

Ляпунова сам я не знал, но память князя Скопина подсказывала, что личность он весьма деятельная и если что-то пошло не так, как он рассчитывал, то тут же примется выдумывать новые каверзы, чтобы самому вознестись, а врагов своих если не извести, так хотя бы лицом в грязь уличную сунуть. Хотя бы и фигурально, ежели на самом деле такого провернуть с ними не выйдет.

— Не станет, конечно, — согласился Измайлов. — Уж я-то его знаю получше многих и скажу так, Прокоп уже нынче что-нибудь измысливает, да только стоит ли вмешиваться в дела его. Так ведь можно и врагом его сделаться. Он ведь на тебя, княже, — так он обращался ко мне, Мосальского, моего тёзку и тоже князя, называя стольником, — мог и обиду за ту грамотку, что ты при всём честном народе изорвал, затаить. Теперь же ты даже не в опале, а Господь единый ведает, кто и как, приедешь к нему с малым отрядом. Он ведь и припомнить старое может, да и выдаст тебя боярам, что на Москве правят. Им такой кус лакомый весьма по вкусу придётся.

— Они с Захаром уже царя боярам выдали, — возразил ему Мосальский, — а получили за этот шиш да кукиш с маслом. От Захара на Москве как он чумного отшатываются, чураются его все, как будто головой он болен и может ещё какую дурость выкинуть. Вроде той, когда он сапогом дверь царёвых покоев вышиб. Нет, — покачал головой князь, — не по пути теперь Ляпуновым с боярами московскими.

— А отчего Захар, — тут же спросил, глянув с прищуром, Измайлов, — до сих пор на Москве торчит, коли от него как он чумного все отшатываются и чураются его?

— Оттого что воли брата старшого воспротивиться не может, — ответил Мосальский, — а Прокоп его на Москву послал, дабы следил там за всем. Нет вернее ока нежели братнее.

— Раз Ляпуновы от бояр московских отпали, — вступил в разговор я, — так вернее всех нам их и надо держаться. Я уж говорил воеводе Артемию, что Смоленск поддержит меня, в том мне порукой слово воеводы Шеина, а против его слова в Смоленской земле никто голоса не подымет. Если к Смоленску Владимир добавится, а также и ты, Василий Фёдорович, примкнёшь, так Ляпунову будет над чем задуматься.

— Будет, — кивнул Мосальский, — ибо сила это буде серьёзная. Да только супротив кого направить её? Врага-то нет каким прежде был Жигимонт Польский.

— А молодой Густав Адольф Шведский чем хуже? — предложил я. — Он ведь брата своего меньшого на престо русский посадить желает.

— То прошлое уже, — усмехнулся Мосальский. — Теперь сам Густав в цари русские метит. Мало его Новгорода да Карельской земли, он всю Русь желает прибрать к рукам, а на Москве есть такие, кто готов ему землю нашу на блюде принести.

И таких бояр понять можно. Править-то из Стокгольма Русским царством даже сложнее нежели из Варшавы, а наместников будут ставить явно из местных, а если и назначат куда шведа познатней, так он опираться-то всё равно будет на отечественную аристократию и никак иначе. Без этой опоры не то что никуда не уедешь, а просто не усидишь.

— Тем более, — кивнул я. — Надо с силой великой двигать на Москву и там на Земском соборе решать, кому править всей землёй русской.

— А коли собор приговорит Густава Шведского над нами царём поставить? — глянул теперь уже на меня Измайлов. — Примешь ли это решение?

— Коли собор будет ото всей земли, — ответил я, — так и приму. Потому как все мы служить должны земле русской и воля её