Читать книгу - "Фантастика 2026-219 - Артем Бах"

чистый белый халат и выглядел как первоклассный практикующий хирург. Голос его звучал ровно, без тени сомнения — так говорят люди, которые уже видели, как эта штука работает. — Вы сейчас ляжете внутрь этой ванны. Защитная крышка закроется. Вы погрузитесь в глубокий медикаментозный сон. Проснётесь ровно через двое суток. И... вы полностью изменитесь.

— Как именно я изменюсь? — Лукашенко хмуро посмотрел на врача, и его кустистые брови сошлись на переносице.

— Вы омолодеете, — тихо, со всей серьёзностью ответил Док. — На тридцать лет. Это минимум. Ваша болезнь отступит.

Белорусский лидер замер на месте, словно громом поражённый. Он перевёл ошеломлённый взгляд на Владимира, затем на Дока, а после снова уставился на сияющую белизной капсулу. В его глазах боролись недоверие, надежда и тот самый первобытный страх — страх человека, которому слишком долго обещали чудеса, и который слишком хорошо знает цену таким обещаниям.

— Это... это вообще возможно на нашей земле? Без колдовства?

— Да, — Владимир твёрдо кивнул, и его седые волосы блеснули под лампами. — Но помните: цена этой процедуры невероятно высока.

— Какая цена? Сколько серебра или золота вам нужно? Говорите! — президент подался вперёд, и в его голосе впервые за весь вечер прорвалась та самая властная нотка, которую знали все, кто хоть раз сидел с ним за одним столом.

— Вы не расскажете о том, что произошло здесь, ни одной живой душе, — ледяным тоном отчеканил Владимир. — Никогда. Ни единого слова о методе, ни единого намёка на это лесное место, ни одного упоминания о нас. Для всего мира вы официально объявите, что это... секретная медицинская методика, ваша личная, закрытая белорусская разработка. И больше ничего. Это наши железные условия.

Лукашенко погрузился в тяжёлое, гнетущее молчание. Он взвешивал каждое слово на своих внутренних весах — тех самых, которые не ошибались ни разу за тридцать лет у власти. Его взгляд метался между Владимиром, Доком и белой капсулой. Потом он медленно, весомо кивнул головой:

— Хорошо. Я согласен на ваши условия. Слово президента.

Он неторопливо разделся до нижнего белья и аккуратно лёг на мягкое ложе внутри капсулы. Движения его были медленными, обдуманными — каждое, как последний шаг перед прыжком в неизвестность. Его личный врач трясущимися руками подключил к его телу датчики приборов — исключительно для видимости, ради сохранения тайны. На самом деле провода не передавали никаких сигналов.

— Когда именно я открою глаза? — негромко спросил Лукашенко, глядя на опускающуюся панель. Голос его стал тише, почти детским — таким он был только наедине с собой, когда никто не видел.

— Ровно через сорок восемь часов, Александр Григорьевич, — мягко ответил Док, подкручивая тумблер. — Вы будете спать очень глубоким, исцеляющим сном. Вам, возможно, будут сниться... разные, странные вещи из вашего прошлого. Но когда вы проснётесь — всё будет хорошо. Уж поверьте моему опыту.

Президент посмотрел на него из-под бровей:

— А если... если я не проснусь вовсе?

— Проснётесь, — твёрдо и спокойно отрезал Док, ободряюще улыбнувшись ему. — Просто доверяйте нам.

Тяжёлая пластиковая крышка капсулы беззвучно поползла вперёд, мягко и герметично отсекая свет закрытого бокса. Аппарат негромко, ровно загудел — исключительно для виду и маскировки перед личным врачом и охраной.

На самом же деле прямо под обшивкой платформы сработал беззвучный затвор Меха. Портал открылся.

И тело спящего Александра Лукашенко мгновенно исчезло в пространственном разломе.

***

На той, скрытой от посторонних глаз стороне пространственного барьера — в первозданном, пахнущем вековой свежестью лесу десятого века — его безмолвно встретил отец Анатолий.

Лукашенко мирно лежал на широкой мягкой кровати внутри маленького, сработанного из чистого бруса домика, плотно окружённого могучими вековыми соснами Полесья. Первозданный воздух древней Руси был невероятно чистым, прохладным, густо пахнущим смолистой хвоей и сырой лесной землёй. Таким воздухом не дышал ни один житель двадцать первого века — он был слишком чист для их лёгких, слишком жив для их крови.

Спящий президент в своём глубоком бреду не понимал, где он находится. Не мог объять умом, что конкретно с ним происходит. Но в его измученное болезнью тело впервые за многие, долгие годы непрерывной борьбы наконец-то пришёл... абсолютный, звенящий покой. Тот самый, которого не давали ни дворцы, ни кабинеты, ни тысячи подчинённых.

Отец Анатолий тихо сидел на стуле у изголовья его кровати, мерно и беззвучно читая очищающую молитву. Бывший советский замполит, ныне игумен, он знал толк в таких делах — не в медицинских, так в душевных. А здесь, в X веке, одно без другого не бывало.

Лукашенко закрыл глаза в своём видении. И уснул ещё глубже.

Ему снилось...

Он явственно видел себя совсем молодым мужчиной. Тридцатилетним, полным безудержных сил и грандиозных планов. В своём сне он легко, раскинув руки, бежал по бескрайнему зелёному полю — бежал свободно, без малейшей одышки и щемящей боли в груди. Он шутя, с хохотом поднимал огромные тяжести — без малейшего физического усилия. Он удивлённо смотрел на себя в чистое зеркало — и видел там лицо, которое не встречал в отражениях последние тридцать лет своей жизни. Лицо без глубоких старческих морщин и признаков угасания.

В этом сне он вдруг увидел свою мать — молодую, бесконечно живую, ласковую. Она стояла у крыльца старого дома и тепло улыбалась своему сыну. Та самая мать, которую он потерял слишком рано, и которую носил в себе все эти годы, как занозу.

Он видел своих сыновей — ещё совсем маленькими, звонко смеющимися детьми. Они весело бегали по траве, играли в прятки и звали его по имени. Не «папа», не «отец», а просто — Саша. Так, как звали его только дома, когда ещё не было ни политики, ни власти, ни этой бесконечной войны со всем миром.

Он видел... самого себя. Но совершенно другого. Того самого Сашу Лукашенко, кем он мог бы стать на этой земле, если бы в его жизнь не вмешалась эта бесконечная, удушающая государственная власть. Если бы не эта вечная политическая война со всеми. И если бы не этот липкий, непреходящий страх за своё будущее.

Он изредка приоткрывал глаза в бревенчатом домике десятого века, с трудом втягивая лёгкими живительный лесной воздух, — и снова послушно засыпал, проваливаясь вглубь целебного видения.

И каждый раз, с каждым новым вдохом он физически чувствовал, как внутри его дряхлеющего тела что-то глобально меняется. Как первозданный, девственный воздух древней Руси на