Читать книгу - "Император Пограничья 33 - Евгений И. Астахов"

всего. Скандал с наёмниками своей кузины Белозёровой он уладил сам, Фонд Добродетели в Посаде закрыл, едва я принёс улики, а перед Гоном выкупил треть угрюмских облигаций, когда нам не хватало денег на порох. Он звал меня переждать нашествие за стенами Посада, а когда я отказался, помог иначе: дал гранатомёты со своих стен, прислал лекаря к моим раненым и отпустил со мной в Угрюм сотни беженцев. В сам Гон мы встретились на площади Посада, куда после взрыва южной стены хлынули твари. Князь стоял там с дедовым фламбергом, раз за разом отращивая то, что ему отрубали, пока мои машины не ударили тварям в спину. Когда я пробился к нему, голова у него блестела от пота и чужой крови, а волос на ней не было: их, в отличие от самой головы, он отрастить ещё не успел.

После Гона он наградил меня орденом Святого Владимира, взял Угрюм под протекторат Посада на правах Марки и прямо во дворце заново вырастил ногу Коршунову. Так я стал вассалом этого человека. Наших облигаций он не продал даже с большой премией и вступился за мою академию перед всем Содружеством. В войну с Сабуровым Оболенский формально расторг вассалитет, чтобы не втягивать в неё свой город, и всё равно прислал нам полсотни ветеранов. Когда князья собрались осудить меня за Муром, голосовать против он отказался и открыл моей армии свои склады и госпитали. Каждый раз он давал больше, чем от него ждали, и ни разу мне об этом не напомнил. Торжества я в эту минуту не чувствовал: становиться сюзереном человека, который когда-то первым поверил в меня, было непривычно.

Поднявшись снова, теперь уже для клятвы, Оболенский покосился на ножны. На поясе у него висел полуторный меч, и я узнал его раньше, чем рассмотрел: изогнутая гарда и крупный красный кристалл Эссенции в навершии. Сумеречная сталь откликнулась моему Таланту знакомо, по-свойски, и руны на клинке, вырезанные моей рукой, я почувствовал, не глядя. Этот меч я выковал после Гона по его заказу. Сегодня с ним бывший покровитель приносил клятву бывшему вассалу, ставшему сюзереном, и все три года уместились в одну вещь.

Князь взялся за ножны, собираясь опуститься на колено.

— Не нужно, Матвей Филатович, — я придержал его за локоть. — Не те между нами отношения.

Что значит быть младшим, я помнил слишком хорошо, чтобы смотреть на этого человека сверху вниз.

Формулу он произнёс ровно и без нажима, голосом врача, диктующего назначение. Договорив, князь по привычке прижал два пальца к собственному запястью и проверил пульс: клятва, видно, тронула и его сердце. Так Сергиев Посад стал частью моих земель.

Германн с Трофимовым унесли подписанные листы, и мы остались вдвоём. Оболенский поправил ножны, и в карих глазах у него мелькнула усмешка.

— Хотите знать, зачем я тогда заказал вам этот клинок? Я сказал вам, что хочу проверить, не случайна ли ваша удача. Это была половина правды. Меч мне не требовался: свой клинок меня устраивал, и рубил он вполне сносно. Мне хотелось знать, держит ли ссыльный воевода слово, данное князю, когда тот не может принудить его к этому. Я ждал, вспомните ли вы о заказе, когда вам станет не до того. Вы вспомнили перед самым Гоном, а через пару дней после него клинок лежал у меня на столе. Тогда я и решил, что на вас можно ставить.

Никакой проверки я тогда в этом заказе не видел: я просто дал слово, и этого было достаточно.

— За вами ещё спарринг, Прохор Игнатьевич, — сказал Оболенский уже у двери. — Весной, после приезда ваших учителей, я навещу вас снова.

Три года назад он отложил наш поединок до того дня, когда получит меч. Клинок давно был у него, а спарринг мы так и не провели, и, судя по его тону, забывать о нём князь не собирался.

Оболенский уехал, и через минуту, постучав для порядка, в кабинет вошёл Коршунов. Садиться он не стал, и по его хмурой физиономии я понял, что новость он принёс из тех, от которых, по его словам, тянет подгоревшей кашей.

— Прохор Игнатич, над стройкой воронья стая кружит. За один этот месяц к ней примерялось больше чужих людей, чем за всё лето.

Глава 4

— Садись, Родион, — я кивнул на кресло, ещё тёплое после Оболенского. — Раз уж принёс сводку, читай её всю и по порядку.

Опустившись в него, Коршунов раскрыл папку и перелистал страницы до начала. Докладывал он всегда одинаково: сперва то, что укладывается в одну фразу, потом то, ради чего пришёл. Я давно к этому привык. Торопить его я не стал, хотя после его слов с порога под рёбрами у меня неприятно потянуло.

— По прочему коротко, — начал он. — В Москве и Твери тишь да гладь, а Пермь как копила наёмников, так и копит. Парижские ниточки от Шартье тянем потихоньку, чтобы не порвать. Теперь Гаврилов Посад.

Перевернув лист, он разгладил его ладонью.

— За октябрь к объекту по проекту «Гунгнир» пытались пристроиться двадцать три чужих человека. Девятеро нанимались к Чернышёву на стройку: землекопами, плотниками, один даже поваром в артель, хотя готовить, говорят, не умел вовсе. Шестеро шли на железнодорожную ветку, путейцами и грузчиками. Восьмеро зашли через поставщиков: приказчики, экспедиторы при вагонах, один весовщик на станции. Одиннадцать мы взяли тихо, никто и не чихнул. Повара, кстати, нам сдали те, кого он кормил: сказали, шпион шпионом, а за такие щи и без шпионства бы прибили. Двенадцать гуляют под присмотром. Скармливаем им дезу[1].

— Что-то многовато для одной стройки.

— Оно и понятно, Прохор Игнатич. Стройка большая, своими людьми её не закрыть, и всех, кого не хватает, берём со стороны. Через них чужие и пытаются прошмыгнуть. На других объектах люди у нас свои, а здесь ворота поневоле нараспашку, вот к ним и тянутся. Столько народу, сколько в Гаврилов Посад, не лезло больше никуда в княжестве.

Что именно растёт за забором, Коршунов не упоминал: для его работы хватало сведений о тех, кто пытался туда попасть.

— И что, по их мнению, я там прячу?

— Тут, ядрёна-матрёна, самое занятное, — начальник разведки вытащил из папки отдельный листок, исписанный мелким почерком. — У тех двенадцати мы читаем переписку, смогли настроить перехват сигнала на ближайший коммуникационный менгир. А пишут все одно и то же, будто сговорились. Мол, вы в Гавриловом Посаде отливаете пушку, какой свет не видывал, сверхтяжёлую, осадную, чтобы по ветке подкатить её к барьеру Бастиона. К какому именно, тут они